При свете уже знакомой мне керосиновой лампы я разглядел самого Александра Николаевича. На первый взгляд, его возраст был очень солиден, но я понимал, что ему не больше сорока лет.
Серьёзный. Одет в красную фланелевую рубашку. Небольшая бородка с начинающейся сединой. Волосы до плеч. Внимательные глаза с уголками, опущенными вниз.
Опешивший, я стоял, и разглядывал знаменитого профессора как реликвию минуты две.
Пока снова не услышал его голос. – Проходите, проходите, очень прошу, вот сюда, пожалуйте, садитесь.
Он поднялся ко мне навстречу, и я заметил, что он был немного пьян.
А Энгельгардт продолжал расспросы, не дожидаясь ответов от меня:
– Вы не ужинали? Авдотья! Подай на стол голубушка, да поскорее! Откуда пожаловали?
У меня перехватило дыхание, ведь от начала этого разговора зависела вся моя дальнейшая судьба. Как объяснить, кто я и откуда? Ведь тут, в этом времени я – никто, и зовут меня – никак!
Ещё и Васька чёрт знает где! В трудные моменты у меня всегда включается наглость.
– Александр Николаевич, меня к вам привела сама судьба. Рассказать об этом я могу только исключительно конфиденциально, – я постарался сказать это очень уверенно и тихо.
Стало заметно, как у него дрогнуло лицо, и дёрнулась скула. И тут опять вспомнились его «Письма из деревни».
Ведь абсолютно всех незнакомцев, нагрянувших к нему неожиданно, он наперво считал проверяющими из столицы или большими начальниками, приехавшими именно по его душу. Такие люди вызывали у него чувство неизвестного страха. От этого он и пил – «для успокоения». В одно время я читал, что он даже чуть не спился, но сам всегда себя считал практически не пьющим.
– Нет! Вы только не подумайте! Я – не проверяющий по вашу душу, и не из губернии, и не из Петербурга. Меня зовут Андрей, и я – лично к вам. Не переживайте, я думаю, что вам очень повезло, что я теперь в вашем как бы полном распоряжении.
Старательно вспоминая его не раз прочитанные рассказы о деревне, я подбирал понятные для этого времени слова.
При этих словах взгляд Энгельгардта будто просветлел, пьяного остекленения в нём не осталось ни капли.
– Говорите тут, у меня нет тайн ни пред кем в этом доме, – сказал он почему-то очень громко.
Наверное, думает, если что пойдет не так, будут свидетели.
– Поверьте, сделать этого я никак не могу! – я вспомнил, как всё слышно из прихожей. – Только наедине и без возможности услышать нас со стороны.
– Хорошо, пройдёмте в мой кабинет, – он насупился и показал рукой идти вперёд.
Плотные дубовые двери закрылись за нами.
Хозяин сел в массивное кресло с высокой спинкой, неторопливо выдохнул и пристально осмотрел меня с ног до головы. В его взгляде читалось любопытство, но и настороженность. Потом он слегка кивнул, указывая мне на соседнее кресло.
Я опустился в него, ощущая, как подо мной прогибается старая, но крепкая обивка. Александр Николаевич тем временем потянулся к полированному столу, взял пузатый графин, налил прозрачную жидкость в небольшой гранёный стакан и, чуть прищурившись, спросил:
– Будете?
– Нет, покорно благодарю, – ответил я, стараясь держаться уверенно.
Он чуть заметно пожал плечами, поднёс стакан к губам и одним глотком выпил содержимое. Выдохнул, откинулся на спинку кресла, постукивая пальцами по подлокотнику. В комнате стало тихо, слышно было только как деревья, растущие у самого дома, тихонько царапают своими ветвями двустворчатые окна.
Я воспользовался этим моментом и, не теряя времени, принялся объяснять своё неожиданное появление.
– Даже не знаю, с чего начать, Александр Николаевич. Наверное, вы мне не поверите и всё такое, но я не собираюсь обманывать вас или как-то притворяться. Дело в том, что я…
Хозяин вдруг поднял руку, обрывая меня на полуслове: – Погодите, милейший… Можно поинтересоваться, что у вас… обуто на ногах?
Я машинально опустил взгляд и тут же понял, что именно привлекло его внимание.
– Это… эээ… – я запнулся, понимая, насколько странно будет звучать мой ответ в 1870-х годах, но всё же продолжил:
– Американские кроссовки Reebok Fast Tempo.
Он прищурился ещё больше.
– Кроссовки?
– Универсальная обувь… для бега, тренировок, ходьбы, – я говорил осторожно, подбирая слова. – Лёгкие, с хорошей амортизацией, обеспечивают вентиляцию и поддержку стопы.
Александр Николаевич медленно поднялся, подошёл ближе и, слегка наклонившись, изучил мою обувь. Затем протянул руку, коснулся материала носка ботинка и даже чуть сжал его пальцами.
– Чёрт побери… – пробормотал он.
Я чуть поёрзал в кресле. От этого внимания к моей обуви мне стало не по себе.
– Ну-с, – выпрямился он, – это… занятно. Теперь рассказывайте дальше.
Я продолжил, как можно проще объясняя, кто я, откуда, как здесь оказался, как искал Василия, что за эксперимент забросил меня в это время.
– Так вы, батенька, значит, из грядущего? – спросил он после паузы с усмешкой, пристально глядя мне в глаза.
– Совершенно верно. Из двадцать четвёртого мая две тысячи девятнадцатого года.
– От Рождества Христова?
Я осёкся. В голове пронеслось: как бы объяснить человеку XIX века разницу между старым и новым летоисчислением? Без телефона, без календаря, без точных данных?
– Да, – решил я не усложнять.
Он задумался, расхаживая по кабинету. Потом снова подошёл к столу, плеснул себе ещё из графина, но пить не стал.
– Я, конечно, сейчас слегка пьян… – наконец сказал он, разглядывая стакан в своей руке, – не буду отрицать очевидного… Но и показаться идиотом тоже не хочу. Мне нужны доказательства.
Он внимательно посмотрел на меня.
– Вы, Андрей… Хм… Не помню по батюшке… Так вот, вы утверждаете, что прибыли из будущего. Хорошо. Но, как химику-экспериментатору, мне нужны абсолютные доказательства.
Я сглотнул.
Вот теперь предстояло самое сложное.
Видимо, мои слова серьёзно зацепили моего собеседника, и Александр Николаевич в волнении снова потянулся к графину.
– То, что вам нужны доказательства – это я понял! Я могу пересказать вам ваши «Письма из деревни»! – пришло мне в голову. – Будучи студентами, мы читали ваши исследования и записи.
– Фи, это никак мне не доказательство, такое сейчас публикуют в «Отечественных записках», вы, вероятно, просто прочитали их там.
– Вы не поняли… Я могу рассказать о тех письмах, что вы ещё даже не написали.
– Тоже фи. Как я могу знать о том, чего ещё не написал? Ну налжёте вы мне с три короба, а чему верить?
Вот я дурень!
Задумался…
Что же делать?
Но тут на помощь пришли высокие технологии!
Ура!
Придумал!
Я достал из кармана мобильник и попытался его включить.
– Смотрите, – объяснял при этом я. – Это технологии, шагнувшие через века! Сейчас вам всё станет понятно.
Мля…
Телефон оказался разряжен и вырубился…
Дурак!
Когда ехал и уснул, оставил музыку играть, вот и…
Ну что за невезение – остался один вейп.
– Мобильник сел, извините, зато – вот! Это чудо из будущего. Курительная трубка без огня.
Я передал ему устройство. Вещь точно серьёзная. Уж «жижи» и заряда там минимум на два дня.
Он недоверчиво покрутил вейп в руках. Налил в большую зауженную стопку из другого графина, видимо, водки, взял салфетку, намочил её, протёр мундштук и поднёс ко рту.
Однако брезгливый…
Я удивился: неужели он уже знает про работы Луи Пастера с микробами и бактериями?
Да, наверное, знает – поэтому и принимает меры на всякий случай.
Вейп отработал на славу. Облака пара выходили из него, как из паровоза, вводя в какой-то детский восторг этого великого человека.
– Чудная штучка. Очень приятно на вкус, очень, – он внимательно изучил, покрутил в руках, и наконец протянул обратно мой вейп. Потом достал из красивого резного шкафа какую-то деревянную коробку. – Извольте употребить в ответ мои сигары. Тоже очень неплохие.
Из открытой шкатулки Александр Николаевич вытащил увесистую табачную скрутку, и по комнате потянуло запахом крепкого табака. Энгельгардт с явным удовольствием повертел её в руках, медленно разминая пальцами, словно вспоминая что-то давнее, а затем ловко оторвал край, сунул скрутку в рот и поднёс к ней спичку.
Я вдруг ощутил, как внутри зарождается паника. Надо было срочно что-то сказать.
– Вы понимаете, в обычном смысле слова – я не курю! А это – вейп, такое у нас как бы считается не курением, а парением. Пар – это не дым. Это раньше я курил табак, точнее сигареты, очень много, когда учился. А сейчас уже бросил, перешёл на пар.
Энгельгардт вскинул брови, явно заинтересовавшись.
– Позвольте, молодой человек, сколько же вам лет? Если вы уже говорите слова «бросил» и «раньше»?
– Двадцать два, – ответил я.
– Да… – задумчиво протянул он, раскуривая скрутку. – Понадеялся я услышать в ответ – «лет пятьдесят» … И чтоб выглядеть потом мне, как вы, из грядущего… А ведь первый раз мне пришлось выкурить подобную сигару только в двадцать шесть. А вы в двадцать два уже бросили. Ну и времена у вас, точнее, у нас… Будут… Ладно, я почти вам поверил. Чем ещё вы можете похвастать? Какими знаниями обладаете?
Он смотрел пристально, изучающе, словно пытаясь заглянуть мне в самую душу. Чувствовалось, что для него ценность собеседника определялась не пустыми словами, а глубиной ума, знанием дела, умением вести разговор.
Мне было понятно, что сейчас, как никогда, слова нужно подбирать очень тщательно. Если не сумею убедительно объяснить и завладеть его вниманием, то потеряю уважение этого человека, и мне будет кирдык.
Осознавая широкий кругозор Энгельгардта, и особенно зная о его глубоких познаниях в химии, я судорожно перебирал в памяти то немногое, чем мог бы его удивить. Современная агрономия? Методы переработки почв? Селекция? Или, может, стоит рассказать о простых вещах, которые ныне считаются обыденностью, но в его время могли бы показаться фантастикой?
– Ну что ж, молодой человек? – Энгельгардт затянулся, выпуская густой дым и пристально глядя мне в глаза. – Не томите. Прелюбопытно. Давайте посмотрим, что полезного можно извлечь из вашего будущего.
Я схватил рукой смартфон. Эх, был бы он заряжен…
Ведь там целая энциклопедия по агрономии, я закачал её заранее перед экзаменами, а просто поболтать – так любому ежу понятно, что по сравнению с аналитическими мозгами Александра Николаевича я просто валенок.
– Думаю, в будущем все молодые люди легко смогут изобразить формулу любого дифенола, к примеру гидрохинона?
Я обалдел от его вопроса, но продолжил:
– В химии я откровенно слаб, но скажу вам так: ваши письма мы анализировали с точки зрения человека будущего.
От этих моих слов он очень оживился.
– Вот как? И что вы скажете в ответ? Правы ли эти газетчики, описывая труд крестьянина, как очень дорогой?
– Правы, Александр Николаевич, – ответил я.
– Как же так? Вы разве не знали, что они живут полуголодной жизнью, при ничтожных доходах практически себя не обеспечивая!
– Не там берут доходы, Александр Николаевич, не с земли надо брать.
– А чем ещё может жить мужик, как не землёй и работой на ней? – удивлению моего собеседника не было предела.
– При нынешнем совершенно плохом развитии аграрных технологий, наверное, рукоделием, извозом, производством, строительством. Вариантов много, но. Но я думаю – что именно с моих позиций – мне тяжело вам будет объяснить всю суть создавшейся в этом времени проблемы.
– Как?! Ежели все мужики уйдут в другие работы, то кто же будет хлеб растить и скот пасти? Кто будет луга косить и поля жать?
– В-о-от! Тут цена на такие простые работы и взлетит до небес! И станет крестьянская работа опять выгодной.
– Бросьте глупости. В город нашего глупого мужика не заманишь, разве только молодёжь, но и та, опять возвращается к земле. Нет им в городе дела, ведь там знания нужны, – Энгельгардт буквально вскипел. – А тут, вот, смотрите на цены.
Хозяин кабинета достал откуда-то папку и, распахнув её, начал:
– В прошлом году был сильный неурожай, народ остался без денег. И много деток погибло, ведь крестьяне им пустой пушной хлеб в соски заворачивали. А потом тиф пришёл. Фельдшеры не поспевали. Кладбище наше удвоилось. Только попы одни вширь раздались. Почти все окрестные деревни в «кусочки ходили» [5].
А вы говорите про «работать не на земле». Поймите: когда неурожай, труд мужика дёшев как никогда, это ему и плохо. Свои поля и делянки он обработает после наёмных работ у богатых, пока не отработает ранние долги. Когда всё закончил, свой надел уже и осыпался. Вот и опять до нови сиди голодный. О какой ещё другой работе может идти речь, если с хлебом туго?
– Александр Николаевич, мы с вами будто на разных планетах живём. О каких делянках вы говорите? Если крестьяне начнут добывать деньги иначе, никого у вас тут из этих бедолаг не останется! У них будут деньги и хлеб они просто купят в лавке. Никто не захочет работать на земле! Поймите вы это. Сейчас просто переходной период. Они только-только из рабства вашего выходят.
– Как никто не захочет? А кто же будет обрабатывать поля и делать всё остальное?
– А кого вы наймёте себе за реальные деньги. Да. И хлеб и мясо тоже, кстати, будут очень хорошо цениться. Не то что сейчас.
– Тогда нам помещикам полный разор придёт! – хозяин поник.
– Вы правы, он и придёт. Но я закончил сельскохозяйственную академию и профессионально понимаю то, о чём вы говорите. Также я очень многое могу рассказать о правильной обработке земли и скотоводстве, правда, как это всё делалось уже через полтора века. Что бы эффективность вашего труда стала максимальной.
Тут я вспомнил то, что говорил мне преподаватель про разность мышления помещика и крестьянина.
– Правильную обработку?! – чуть ли не закричал Энгельгардт. – Знаю я вашу «правильную»! Вы опять мне за машины начнёте говорить? Как у немца и американца? Обрабатывать механизмом? Без сохи? Землю ворошить на два шведских плуга в глубину? А где мужик денег найдёт на шведский плуг? Первый же пень и нет механизма! А как косить, а круги нарезать? Тоже механизмом? А молотить, собирать? Да машины никогда не смогут перебирать рожь с пшеницей так шустро и бережно на отборную и посевную, как наши бабы руками. А лён драть?
– Я вас расстрою, Александр Николаевич. Для машин то, что вы обозначили – сущий пустяк. В моём времени машины даже ходят, как люди, и даже разговаривают, – тут меня понесло. – Вы просто послушайте: к примеру, для уборки хлеба существуют специальные устройства…
– Жатвенные машины? – перебил меня оживлённый Энгельгардт.
– Они – не просто жатвенные, они ещё и молотят, и веют – то есть выдают готовое зерно! Называют у нас их «комбайны». Они – как паровозы, только поменьше и без рельсов, но тоже на колёсах. Они уже лет сто на полях работают в моём времени… Я не буду говорить про новейшие комбайны, такие как «Акрос», я вам скажу за старую «Ниву СК-5», которой, когда мне исполнилось двадцать лет, уже шёл пятый десяток. Так вот. Эти старые машины убирают любые зерновые и обмолачивают их со скоростью пять килограмм чистейшего зерна в секунду. Такой комбайн просто едет по полю, захватывая почти четыре метра нивы шириной, и собирает весь хлеб. Любое зерно. Почти ни зёрнышка мимо.
– За счет чего работают эти ваши машины? Опять электричество? – Александр Николаевич заинтересовался.
– Да нет, на простой солярке, ну, по-вашему – нефти. И потом только подгоняй к нему грузовики, пардон, телеги – готовый хлеб куда сгружать и увозить на хранение. Если в таком темпе жать, то я думаю, что у вас телег по всем окрестным деревням не хватит даже за двумя комбайнами угнаться. И что тут делать вашему мужику? Смотреть на это? От такой скорости и считайте затраты на себестоимость уборки. Даже если ваши пятьдесят добрых молодцев будут косить без перерыва на обед, то и тогда просто не успеют даже за одним комбайном. А у нас в страду до десяти машин разом идут по ниве! И это в каждом хозяйстве! А в кабине такой машины сидит всего один человек, водитель, хм… Механизатор… Нет, машинист! – я подбирал удобоваримое для этого человека слово. – Ничего не делает, только рычаги трогает.
Энгельгардт молча слушал, выпуская сизый табачный дым в сторону керосиновой лампы. На его лице читалась не то заинтересованность, не то сомнение.
– Пятнадцать косарей с утра до ночи косят моё поле… – задумчиво протянул он. – А тут, выходит, одна машина заменяет десятки мужиков? Один машинист, и всё идёт само собой? А куда ж тогда девать всех остальных? Ведь мужик без работы – это пропащий человек, запьёт, разленится. Работу-то он любит, без неё жизни не смыслит. Кому это надо – с утра до вечера сидеть в этой… Вашей кабине и только рычаги дёргать? Ежели работа такая не ответственная, прямо там пить и начнет!
Я на секунду замешкался. Вопрос был серьёзный. В моём мире всё уже давно устроено иначе, но ведь для человека XIX века подобные перемены – почти революция.
– Так ведь, Александр Николаевич, человек не только пахать да косить может. Он, когда силы в руках сбережёт, да голова не гудит от тяжкого труда, может и другим заняться. Обучиться любому прибыльному ремеслу, читать, писать, к наукам подступиться. Вы же сами говорили, что русский мужик умён, да только в землю его вбили сызмальства. А если у него время освободится?
О проекте
О подписке