Накануне Чернецкий остановился в таверне «Стар Инн». Туда он и привел князя. Хрисанф Иванович снял еще одну комнату, проводил юношу наверх и оставил одного. Условились спустя полчаса встретиться за обедом.
Двое половых принесли большую чашу, ведро с водой и кувшин. Один из них остался, чтобы полить гостю.
Кирилл Карлович машинально занялся туалетом. Все, что произошло в последние часы, смущало юного князя. Поведение Амели в отношении него было обидным, а то и оскорбительным. Она добилась его доверия, выдав себя за француженку.
Но Чернецкий как о чем-то совершенно естественном говорил о дружбе с поляками, явно враждебными Российской империи. Он и революцию во Франции приветствовал. Что же теперь? Стоит ли обижаться на легкомысленную барышню? Может, у дипломатов принято так – дружить со всеми подряд. А у Кирилла Карловича разливалось в груди нехорошее волнение.
Думал юный князь о том, что военная карьера была бы намного лучше. «Эх, папенька-папенька!» – посетовал он с горечью. Старый князь упрямо считал, что у сына неподходящий характер для воинской службы.
Умывшись, Кирилл Карлович спустился в общий зал. Внизу юный князь встретил недавнего знакомого. В кресле у камина сидел граф де Ла-Ротьер. В другое время юноша удивился бы. Но сейчас его уже не трогали необычные совпадения.
Француз не имел смены платья. Сидя у камина, он грелся и сушил одежду одновременно. Кирилл Карлович настоял на том, чтобы граф де Ла-Ротьер присоединился к ним и отужинал за счет князя. Юноша порывался оплатить для француза номер, но тот решительно отказался. Де Ла-Ротьер провел ночь в общем зале.
Утром Кирилл Карлович предложил помощь графу в поездке до Лондона. Выдвинулись в шесть часов.
– Должен признать, что вы мне с первого взгляда понравились, – заговорил в пути Чернецкий. – Вы человек благородный. В то же время виден сильный характер.
– Благодарю, Хрисанф Иванович, – кивнул юный князь.
Он не знал, что сказать в ответ на неуместную лесть.
– Я хочу по-дружески предостеречь вас, – продолжил Хрисанф Иванович. – Будьте осторожны с Воронцовым. Уверяю вас, он не в восторге от вашего назначения.
– Мы даже не знакомы. Отчего же министр должен был составить невыгодное мнение обо мне, – удивился юноша.
– Не будем заблуждаться относительно вас, – ответил Чернецкий. – Все прекрасно понимают, что вас направили в Лондон не просто так. Вас будут готовить на смену Воронцову.
– Уж прямо на смену! Эк вы, сударь, хватили! – Кирилл Карлович покраснел.
– Разумеется, это произойдет не завтра.
Слова Чернецкого льстили, но и раздражали. Князю не понравилось, что его судьбу решили за него. Он хотел избавиться от опеки дяди и папеньки.
– Я намерен со временем перейти на военную службу.
– Одно другому не помеха, – обронил Хрисанф Иванович.
Князя задело то, что Чернецкий не придал значения словам о военной карьере.
– Я так и скажу министру, – продолжил князь. – Он увидит, что никоим образом я на его место не претендую.
Коллежский советник снисходительно улыбнулся и сказал:
– Только что отправлен в отставку старший брат министра, Александр Романович Воронцов. Это на руку вашему дядюшке князю Евстигнею Николаевичу. Так что с вашей стороны, мой друг, уже нанесен первый удар по Воронцовым. А вы нынче выдвигаетесь на передовую.
Кирилл Карлович несколько секунд молчал. Не нашедши никаких аргументов, он сказал:
– Все мы исполняем волю государыни императрицы.
Они говорили по-французски. Граф де Ла-Ротьер, ставший поневоле свидетелем спора, взглянул на юношу с сочувствием. Кириллу Карловичу сделалось неуютно.
К полудню путешественники прибыли в Кембридж. Хрисанф Иванович восторженно рассказывал о колледжах, мимо которых они проезжали. У Кирилла Карловича голова пошла кругом от количества учебных заведений в городе. Поразило князя и то, что город только из-за роскошных дворцов, отданных под колледжи, казался большим. По словам спутника, людей здесь проживало немного.
По приказу Чернецкого извозчик остановил возле двухэтажного кирпичного здания. Хрисанф Иванович довольным взглядом окинул стоявший рядом дилижанс. Кирилл Карлович заподозрил, что тот знал нанимателей этого экипажа. Вскоре догадка князя подтвердилась.
Постоялый двор назывался «The Live & Let Live».
– Живи и дай жить другим, так это нужно понимать? – спросил Кирилл Карлович.
На вывеске громадный пес поднял в воздух кота, ухватив несчастного за хвост.
– Ну, не за горло же, – пробормотал князь, переступая порог.
В зале они застали пана Зиборского и панну Ласоцкую. Они сидели вдвоем за отдельным столом. Остальные места были заняты.
– Вы позволите составить вам компанию, – обрадовался Чернецкий.
Хозяином заведения был рыжий субъект с брюшком. Ему помогала упитанная девчушка. Кружева ее чепчика истрепались и топорщились по бокам, как кошачьи уши.
Девчушка накрыла на стол. Работала она со сноровкой, неожиданной для барышни, напоминавшей сытую кошку.
Хозяин выставил пару бутылок.
– Это вино я хранил для особенного случая, – заверил он гостей.
За обедом говорили по-французски. Хрисанф Иванович завел разговор о восстании Костюшко. Князь уже не удивился, когда Чернецкий назвал политику государыни Екатерины неверной в отношении Польши.
– Ошибки скажутся губительно в первую очередь на судьбе самой России, – заявил Хрисанф Иванович.
Он восторженно смотрел на пана Зиборского и панну Ласоцкую. На Кирилла Карловича он поглядывал снисходительно.
– Что же тут хорошего для Польши? – сказал князь, не сдержавшись. – Якобинцы в Варшаве вешают шляхтичей!..
– Позвольте, князь! – воскликнул Хрисанф Иванович. – Это дело самой Польши. Россия не должна вмешиваться! Должно предоставить свободу.
Князь считал неудобным продолжать. Он полагал, что разговор неприятен панне Ласоцкой и пану Зиборскому. Однако Кирилл Карлович счел нужным заметить:
– Думаю, сударь, матушке императрице ваши слова не понравились бы.
– А разве государыня не должна прислушиваться к мнению подданных? – возразил Чернецкий.
– В России немногие разделяют вашу точку зрения, – ответил князь.
К разговору подключился граф де Ла-Ротьер.
– Несчастно то общество, которое не учитывает мнения меньшинства, – сказал француз.
– Может, меньшая часть общества и останется недовольна, – сказал Кирилл Карлович.
– А знаете ли вы, мой юный друг, что мнение меньшинства зачастую оказывается мнением большинства? – спросил граф де Ла-Ротьер.
– Не представляю себе подобного, – ответил князь.
– О! Как-нибудь я вам расскажу, – пообещал француз.
– Отчего же не теперь? – спросил Кирилл Карлович.
– Это скучное математическое доказательство. Мы утомим разговором мадмуазель Амели, – объяснил граф де Ла-Ротьер.
– Отчего же! – воскликнула панна Ласоцкая. – Напротив, граф! Вы заинтриговали меня. Теперь я настаиваю на разгадке.
– Что ж, не смею отказать вам, – граф поклонился девушке.
– Вообразим, – продолжил де Ла-Ротьер, – что сто человек благородного происхождения избирают предводителя. Самыми уважаемыми членами общества оказались князь, мусье Чернецкий и я. Предстоят выборы предводителя из нас троих. А мусье Зиборский исполнит самое ответственное поручение: сосчитает голоса, поданные за нас. Возьмите, мусье Зиборский, перо и бумагу.
Граф де Ла-Ротьер извлек из портфеля и передал пану Аркадиусу письменный набор. Поляк взял перо, раскрыл маленькую чернильницу и положил перед собой лист бумаги.
– Сделайте ведомость, – сказал граф. – Из четырех столбиков.
Зиборский провел три вертикальные линии.
– Запишите в первом столбике число 38, – продолжил граф. – А во втором столбике мое имя.
Поляк поставил 38 и записал против числа: «граф де Ла-Ротьер».
– Вообразим, господа, что за меня отдали голоса 38 человек, – объявил француз. – А 32 человека за мусье Чернецкого.
Пан Зиборский записал на следующей строке число 32 и вывел против него фамилию Хрисанфа Ивановича.
– Оставшиеся 27 человек, – сказал граф де Ла-Ротьер, – выбрали князя.
Пан Зиборский сделал новые записи. Кириллу Карловичу показалось обидным попасть в конец списка. «Глупости, – оборвал он сам себя. – Это просто игра!».
– Но позвольте, граф, – воскликнула панна Ласоцкая. – Вы забыли троих человек!
– О! – откликнулся француз. – Вы правы! Как же это я так! А вы, мусье, будьте внимательны. Если бы не мадмуазель Амели, мы бы допустили трагическую ошибку. Вот что, мусье Зиборский, сделайте четвертую строчку. Напишите цифру 3 и поставьте против нее имя князя Карачева. Будем считать, что эти трое отдали голоса за самого молодого претендента.
– Я перечеркну число 27 и поставлю 30, – ответил пан Зиборский.
– Нет! – вскрикнул граф де Ла-Ротьер.
Француз подался вперед и вскинул руку, чтобы остановить пана Аркадиуса. Тот опустил перо.
Дремавший в углу хозяин заведения встрепенулся от возгласа графа. Пассажиры дилижанса, сидевшие за соседним столом, также с удивлением переглянулись. Хозяин обвел гостей подозрительным взглядом, зевнул, сложил руки на животе и вновь прикрыл глаза.
– Четвертая строка, – произнес граф. – Пусть она теперь послужит напоминанием вам.
Пан Зиборский с улыбкой записал на нижней строке 3 и фамилию князя против цифры.
Кирилл Карлович старался скрыть обиду. Щеки его запылали. Граф отвел ему последнее место в игре. А теперь еще и унизил подачкой. Три голоса все равно ничего не решали. «Господи, прости, – молвил князь про себя. – Что за глупое племя, эти французы!»
– Друзья, подведем итог, – провозгласил граф де Ла-Ротьер. – Кого избрали предводителем?
– Будь все это по-настоящему, мы бы поздравили вас, – сказал Чернецкий.
– Большинство предпочло вас, граф, – произнес пан Зиборский. – Тут и считать нечего.
– Но позвольте, дорогой граф! – воскликнула Амалия. – А с какой целью на этом листе остались две пустые колонки?
– О! – граф ответил девушке поклоном. – Ваш острый ум служит лучшим доказательством того, что женщинам должны быть предоставлены те же права, что и мужчинам.
– Я опять что-то недосмотрел! Секретарь из меня никудышный! – рассмеялся пан Зиборский.
Кирилл Карлович почувствовал усталость. Ни забавы, ни смысла в рассуждениях француза он не видел.
– Начинается самое интересное, – объявил граф де Ла-Ротьер и бросил лукавый взгляд на князя Карачева. – Все решили, что дворянское общество видит меня своим предводителем. Так и случилось бы, если бы мы полагали, что мнение большинства действительно отражает мнение большинства. Но давайте вообразим, что мы подошли более скрупулезно к выборам. Давайте в бюллетенях не просто укажем имя кандидата, но определим предпочтения в отношении всех претендентов. Вообразим, что 38 человек, отдавших голоса за меня, на второе место определили бы князя Карачева, а на третье мусье Чернецкого.
Кирилл Карлович поневоле оживился, словно пустая игра и впрямь сулила выгоду.
– Запишите, мусье Зиборский, против числа 38 в третий столбик имя князя, а в четвертый имя мусье Чернецкого, – распорядился граф. – Далее! Вообразим, что 32 человека, голосовавших за мусье Чернецкого, во вторую очередь предпочли бы также князя Карачева, а в третью очередь меня.
Пан Зиборский вписал имена соответствующим образом.
– 27 человек, что отдали голоса за князя, на второе место поставили мусье Чернецкого, а я у них вновь оказался последним. Наконец, те трое, о которых мы и вовсе было забыли!
Пан Зиборский приложил руку к сердцу и поклонился, словно в очередной раз каялся за нерадивость.
– Эти трое на второе место поставили бы меня, – продолжил граф, – хотя я виноват перед ними. А уж в последнюю очередь, случись совсем безвыходная ситуация, так уж и быть, они бы согласились на мусье Чернецкого.
Пан Зиборский записал имена сообразно рассуждениям графа.
– А теперь, друзья, вот что мы видим. 38 человек из первой строки и 3 человека из последней – итого 41. Столько человек считают, что я лучше мусье Чернецкого. 32 человека из второй строки и 27 человек из третьей – итого 59. 59 человек полагают, что мусье Чернецкий лучше меня. Но давайте посмотрим на вторую, третью и четвертую строку. 32, 27 и 3, итого 62. 62 человека верят, что князь Карачев лучше меня. А 38 человек из первой строки, 30 из третьей и 3 из четвертой, итого 71, считают, что князь Карачев превосходит мусье Чернецкого. Каково же теперь ваше мнение, господа? Кто из нас троих заслуживает чести стать предводителем дворянства?
– Князь Карачев! – объявил пан Зиборский.
Амалия с восхищением смотрела на Кирилла Карловича. «Все же она чудесная девушка», – подумал юный князь.
– Надо же! – Хрисанф Иванович выскочил из-за стола. – Это… это превосходный метод! Позвольте, граф, выразить вам полный восторг! Полный восторг!
– Не мне, не мне, – замахал руками граф де Ла-Ротьер. – Это теория общественного выбора маркиза Кондорсе.
– Хороший человек, – сорвалось с губ князя Карачева.
– Если будут выборы в соответствии с учением маркиза Кондорсе, – с воодушевлением произнес Чернецкий, – то Франция явит миру пример полного общественного согласия…
– Да-да, – кивнул граф де Ла-Ротьер. – Маркиз Кондорсе написал конституцию французской республики.
– Конституцию! – обрадовался Чернецкий. – Прекрасно!
«Вот баламошка!» – подумал о нем князь Карачев. А граф де Ла-Ротьер сказал:
– Но во Франции вашего восторга не разделяют.
– Как? – Хрисанф Иванович пошатнулся.
– Из-за этой конституции маркиза арестовали, и он умер в тюрьме города Бур-Ла-Рен3, – промолвил граф и, чуть помолчав, уточнил: – Вернее, Бур-д’Эгалите…
– Так Бур-Ла-Рен или Бур-д’Эгалите? – проявила любопытство Амалия.
– Прежде городок назывался Бур-Ла-Рен, – пояснил де Ла-Ротьер. – Но в духе времени его переименовали в Бур-д’Эгалите.
– Город Равенства, – покачал головой князь Карачев. – Эта история олицетворяет тот фарс, в который революция превратила мечты о справедливости и равенстве.
Побледневший Чернецкий посмотрел на юношу с досадой, какая встречается на лице родителей, чей ребенок говорит о том, о чем рассуждать и слышать ему было рано.
– Но как, отчего он умер? Неужели тюрьма оказалась настолько чудовищной? – спросил он.
– Маркиз Кондорсе принял яд из перстня, – молвил граф де Ла-Ротьер.
Хрисанф Иванович опустился на стул. К нему подошел хозяин заведения и спросил вкрадчивым голосом:
– Не желаете ли еще вина, мистер?
– Бутылку, – попросил Чернецкий.
– Я специально хранил для такого случая, – заверил хозяин заведения Хрисанфа Ивановича.
С другой стороны стола подоспела девчушка с «кошачьими ушками». Пан Зиборский заговорил с нею по-французски. Она покраснела и сделала такое движение глазами, будто что-то ее возмутило. Заинтригованный Кирилл Карлович пытался разобрать речь поляка. Он удивился тому, что сказанное заставляло краснеть служанку, но не смущало мадмуазель Амели. Князь обнаружил, что дело не в словах, а в том, что пан Зиборский прихватил девчушку ниже талии.
Гости располагались за столом так, что свидетелем проделки был только Кирилл Карлович. Пан Зиборский весело подмигнул ему.
– Парадокс Кондорсе, – только и вымолвил князь Карачев.
О проекте
О подписке