Е. Д.
К двенадцати Питер
Зажжённою спичкой
Летел, веселился,
Пощады просил.
Божественно был он красив,
Как обычно,
Но так необычно
Мосты разводил.
И белые ночи уже на исходе,
И утро как утро.
Немного спустя
И мы потеряемся на переходе
Под капли дождя.
Короткая пауза возле Сенатской.
Полки суетятся, летит гренадёр —
Кино продолжают снимать.
И сниматься на спор.
А после двенадцати —
Тайна как тайна,
И шёпот как шёпот,
И боль как печаль…
И отклик на старом вокзале случайный
– Прощай!
А. Розенбауму
По крышам, по питерским крышам,
Где ближе и дальше Всевышний,
Твой голос отчётливо слышу.
По крышам, по питерским крышам.
Однажды приснится отшельник,
Точь-в-точь, аккурат в понедельник.
Не спросит и даже не глянет,
Но к питерским крышам потянет.
А там до Исаакия – метры,
А там до Казанского – ветры,
А там и Елагина остров,
И питерской сцены подмостки.
Куда ты девался, прохожий,
На Блока немного похожий?
В гекзаметрах – прошлого смыслы
И наши обычные мысли.
По крышам, по питерским крышам,
Где ближе и дальше Всевышний,
Твой голос отчётливо слышу.
По крышам. По питерским крышам.
Васильевский остров.
Ветра ледяные,
Кричащие чайки,
Земля возле рук.
Ещё остается немного
Россия,
Ещё возникает немного
Россия,
Которая набожно, трепетно,
Вдруг.
Поворот заснеженной Невы, —
Где-то там остался Фаберже,
Утро непрочитанной главы,
Где «ещё» отправлено в «уже».
Памяти игривой пастораль:
У Дворцовой дождик семенит,
На дворе забывчивый февраль
Даже снегом нас не угостит.
Блудный Чиж кивает вдалеке,
Тянет по течению канал,
И твоя Фонтанка налегке —
Настроений многолюдный зал.
Где в партере собраны века
И событий тянется черёд;
Ноша дней посильно нелегка —
Кто быстрее к Богу донесёт.
Под Выборгом идут дожди,
На Финском – лёд не поддаётся,
По мостику гуляет солнце
И исчезает по пути.
Потом кромешный снегопад
Обманывает, вмиг растаяв,
И чаек стаи, стаи, стаи
Над Выборгом летят, летят.
Тропинки, сосны налегке,
Чудит изменчивая муза.
И Комарово вдалеке,
И где-то там, на островке —
Баржа, затаренная грузом.
Под Выборгом идут дожди…
Санкт-Петербург. Это Пушкин, Зимний, Михайловский, Казанский, Мойка, Аничковы кони. Но есть музей на Офицерской, тихий, не так страстно посещаемый. Музей удивительного поэта и человека Александра Блока.
«В доме сером и высоком
У морских ворот Невы…»
Анна Ахматова боготворила этого человека, боготворила Поэта. Здесь была написана поэма «Двенадцать» и много замечательных стихов. Здесь кабинет, комнаты, его вещи. Удивительный музей, где воздух Блока, и, словно из флорентийского музея Уффици, в окне – вода. В кабинете – книги, автографы, в музее – память. Идите к Блоку – это возможность пообщаться, а кому-то познакомиться с удивительным поэтическим миром.
На острове Канта
И солнце, и ветер,
И мысли, и строки
Минувших времён.
На острове Канта
Никто не заметит,
Как вечность присядет
В соседний вагон.
Здесь всё по часам,
Но лукавят минуты.
Здесь всё по слогам,
Но сгорают слова.
И нас настигают
Чудные маршруты,
И мчит на подножке
Людская молва.
И только стоп-кран
Оступиться изволит.
Ворчит и божится
Седой проводник.
На острове Канта
Орган послесловит,
И в дальние окна
Луч ближний проник.
На острове – Кант
Той весною, что к осени ближе,
Где зимы спешат,
И дожди приседают на крыше;
Где вечер и утро
Спрессованы просто в минуты,
Где день златокудрый
Свои заверяет маршруты.
Прохожий воскликнет —
И дамы на миг оглянутся.
Смотритель притихнет,
И рыцари в поле сойдутся.
Мерцающий свет и луна —
Собеседник вечерний.
И мир на просвет,
И его удивлённое время.
И ужин под стать,
И глоток кёнигсбергского пива.
И вновь благодать,
И надежды приливы, отливы.
Сегодня, вчера —
Постоянно, всегда происходит.
Под вечер, с утра
Снова Кант на прогулку выходит.
Воскликнет мирская обитель,
Погаснет в пролёте свеча.
К мосту, по привычке, смотритель —
Походкой с чужого плеча.
И только когда завечерело и Варваринский храм стал уходить в сумерки, я почувствовал, что Левитан продолжает рисовать. Где-то на холме или вблизи Волги его вечный мольберт извлекает всё новые и новые краски. Вот-вот снизойдут облака, накатится грозовое предчувствие, повеет ветром и вечностью.
Варваринская церковь на холме
Встречает, провожает, бьёт поклоны,
В молитве произносит поимённо
Те имена, что так знакомы мне.
И батюшка приезжий – снова в храм,
И звонница Варварин праздник метит,
И музыка кочует по дворам
И молча оседает на мольберте.
Под вечер подсветит кресты
Уже уходящее солнце.
И колокол глянет в оконце,
Художник разложит холсты.
Уйдут к горизонту холмы,
Круги на воде разойдутся,
И ставни, как судьбы, сойдутся,
И станем вечерними мы.
Вечернюю колокол бьёт,
Вечерние тайны и мысли.
И баба пройдёт с коромыслом,
Воды ледяной наберёт.
Едва оставляя следы,
Под горку, где странники бродят,
Ещё одно лето уходит,
Свои оставляя черты.
Свои забирая черты…
Просыпается Плёс:
Перепалки цикад,
Осторожное солнце холмами,
Облака надо мною
Так близко летят,
Оставаясь ненадолго с нами.
Дышит зеленью странный день.
Душно. Жарко. Полно тревоги.
И так редкостна даже тень,
Та, что прячется у дороги.
Через паузу снова вверх,
К храму, к тайнам,
К погостам странным.
И почудится белый снег,
Лист осенний, почти багряный.
К вечеру храм подсвечен
И чуть стройней холмы.
Кто-то бежит на встречу,
Не на мою, увы.
К вечеру звон бойчее
И осторожней взгляд.
Таинство всё сильнее,
Словно века назад.
К вечеру шорох ставен
И уставанье лиц.
Путник печаль оставил
И поклонился ниц.
Путник найдёт дорогу,
Что-то оставив нам.
И, как посланник Бога,
К вечеру грянет храм.
Холмы и берега, и храмы.
И Левитан. И всё это – про Плёс.
И колокол, и набожное рано,
И утро проберёт тебя насквозь.
И облако торопится навстречу,
Вечерний звон и пароходный зов…
Негромко разговаривает вечность,
Неслышно отделяясь от холстов.
День опять наши мысли тасует,
И тревогой наполнит дома.
А художник рисует, рисует…
И так громко его тишина.
Мы живём на горе Левитана,
По ступенькам, пооблачно вверх.
И деревья, и лица так странно
Отмеряют шагающий век.
И меняются краски на краски,
И над Вечным покоем – простор.
И дорога бежит безучастно,
Словно с жизнью на спор.
Вале
Поставленный голос
Шальных электричек
Твердит и твердит
Про начало движенья.
Окно нараспашку —
Пейзажем обычным,
Немного осенним.
Мои полустанки
Всё реже и реже.
Забытые рощи
Густым баритоном.
И старые мысли,
Как старые вещи,
Бегут за вагоном.
Бегут за вагоном.
Возле птичьего крика,
Возле сна, возле лика
Поднимаюсь всё выше,
Пытаюсь взлететь.
Облака опускают
Неведомо тихо,
И опять по земле
Кружит старое лихо.
И опять поднимает
Весна круговерть.
Я почему-то не приезжал к тебе, мой город…
Я не видел твоих гор, покрытых библейской пеленой, не входил в глубокие воды Севана, не поднимался к храму IV века, где свечи и годы плавятся одновременно… Я не останавливался перед каскадом высоты и не стремился идти вверх, где город кажется еще красивее. Где он летит, оброняя молитву Нарекаци, ловя звуки удивительной армянской музыки. Музыки слов, горя, радости и человеческой боли.
Я приехал к тебе на свидание, Ереван.
Возвращаемся, Севан, возвращаемся.
В тихом храме над свечою покаемся.
Звёзды рады твоему возвращению,
У людей и звёзд то взлёт, то падение.
Возвращаемся, Севан, в годы ранние,
К нашим улочкам, домам и окраинам,
К нашим песням под зурну, к плачам горестным,
В нашу долгую весну старой повести,
Где в надежде по слогам начинаемся.
Возвращаемся, Севан. Возвращаемся.
Всю жизнь я ехал, Грузия, к тебе,
Совсем забыв, что жизнь
Проходит быстро;
И зов был и печален, и неистов,
И он не мог противиться судьбе.
Мне всё казалось о тебе я знал:
И Мцхеты призрак,
И дорогу к храму;
Я по крупицам встречу собирал,
Откладывая встречу постоянно.
Дарил Галактион свои стихи,
Ираклий до последнего сражался,
Мой путь к тебе пророческим казался.
Вот лодка, вот течение реки,
А там, за поворотом, – лик вершин,
И всадник к перевалу устремится,
И спросит у меня мой старший сын,
Когда же наша Грузия случится.
И этот день пришёл, как божий свет,
И было утро, и пребудет вечер;
Храм на горе и улочек секрет
Радушием твоим очеловечен.
Мне бабушка пекла горячий хлеб,
Кахетия вином меня поила,
И быстро таял виноградный снег,
И в горы уходил набраться силы.
К себе домой в тот день вернулся я.
Да будет вечной Грузия моя.
О проекте
О подписке