Кахетия. Алазанская долина. Цинандали. Имение Александра Чавчавадзе. Издалека, из глубины пространства и времени – «Вальс» Грибоедова. В особняке тихо; много предметов XIX века, много трогательных мелочей, деталей. Картина Роберта Стуруа «Портрет Нины Чавчавадзе». Красива, юна, бессмертна. Здесь Александр Сергеевич Грибоедов читал «Горе уму» – одну из первых сценических версий своей комедии. И снова его «Вальс», затем Шопен – музыка любви, человеческих страстей. В пантеоне на Мтацминде звучит эта музыка. Она в сердцах приходящих сюда. На чёрном камне строки, как слёзы; для каждого – свои.
Из Цинандали мы двинемся в Алаверди – в храм, где идёт вечерняя служба. Нет света. Мерцают слабые огоньки свечей. Две женщины читают молитвы. Пастырь в белом хитоне вторит им. Молитва уходит под купол – в небо, к Богу.
Отошли куда-то
Все заботы наши.
Горы, храмы, ветер
И горячий хлеб.
Спит батоно Миша,
Спит батоно Саша,
Спит Илья батоно, —
Коротают век.
Просто возникает
Рядом Цинандали,
Городок Сигнахи —
Первый твой маршрут.
Калбатоно Дина,
Калбатоно Валя,
Калбатоно Лена
К Грузии прильнут.
Остановит только
Тихая молитва,
Монастырь вечерний
Да мирской уют.
Калбатоно Ната,
Про святые земли
Праведные речи
Будто оживут.
А вино в бокалах
Янтарём задышит,
К медленным согласным
Гласные спешат.
– Спи, батоно Саша,
Спи, батоно Миша,
Спи, Илья батоно, —
Боги говорят.
Боржомское ущелье.
Снег прозрачный,
Мельканье лиц,
Летящий водопад;
И хлопья, как ресницы,
Обозначат
Неловкий взгляд.
Растают очень быстро
Наши встречи,
Умчатся далеко за перевал.
Боржомское ущелье;
Скоро вечер,
А в Цинандали бал.
Р. Габриадзе
В ресторанчике у Резо
Возле кукольного приюта
Начинаем будто с азов
Вспоминать былого маршруты.
Будто на руку куклу надев,
Нашу жизнь, как софит, усмиряя,
И испить до дна, и испеть,
Чьё-то прошлое повторяя.
А Казбеги лежат в облаках;
Безрассудством безоблачной сини
Начинается эхо в горах,
Продолжается в сердце России.
У Резо начинался обед;
За окошком – тифлисские тайны,
И расписанный стол, как сюжет
Незаученный,
Непрощальный.
И скрещение наших судеб,
Перевалов, дворов и застолий;
И печёт наша бабушка хлеб
Из совсем ещё свежих историй
В ресторанчике у Резо
Возле кукольного приюта…
Я вернусь к тифлисским улочкам,
Где балконит чудо дней,
Где история прищурится,
Где разлука всё сильней.
Я плутаю по окраинам —
Мне далече до Куры,
Принимают, как хозяина,
Постаревшие дворы.
В них и радость и бессмертие,
Перепалок кутерьма,
И печальное известие,
И забытая война.
Словно чистое писание —
Крик бегущей детворы;
Всё в подстрочнике заранее
Оживает до поры.
И в знакомой старой булочной
Хлеб является на свет.
Я иду к тифлисским улочкам
Через много, много лет.
Мтацминда – долгосрочное свидание.
Тифлис внизу – так близко облака.
И тихая записка на прощание:
Лечу. Пока!
И. Бродскому
Вот старый город – старый эликсир,
Кувшин в придачу, солнечные крыши;
Однажды вслух произнесённый мир
Себя ещё пытается услышать.
Вот лошадь, всадник; вот открыта дверь.
Вот во дворах негромко песнопенье.
Юродивый, от собственных затей,
Не помнит даже своего рожденья.
Вот круг гончарный, старый половик
Постеленный. И место для молитвы.
Вот поле, отрешённое от битвы;
Вот от зимы ушедший снеговик.
Всё есть, и всё исчезнет в сей же час,
И бег врёмен в разбитой черепушке
Споткнётся. Чья-то детская игрушка
Находит нас, соединяет нас.
И дым пойдёт, повиснут облака, —
Всё, как вчера, волнует и тревожит.
Кирпичики мой старый мастер сложит
И молвит чудодейственно: «Пока!»
Всё изнутри. Снаружи только след,
А значит, ничего уже не значит,
И только нарисованный букет
Вчерашней встречей молча обозначен.
Вот старый город. Он ещё для нас:
И радует, и, прошлым воскрешая,
Достраивает медленно «Парнас», —
Зайти туда как будто разрешает.
Л. Т.
А утром осторожно падал снег.
Он никуда совсем не торопился,
Скатился с рук твоих в начало рек
И белым расстояньем обратился.
Как до тебя вдруг стало далеко,
Как нелегко вдруг стало и тревожно.
Брёл пешеход печальным стариком,
Мела метель преградою дорожной.
А утром осторожно падал снег.
И все-таки я проберусь в Эфес,
Где бухта обмелела, стынет ветер,
Где Артемида на охоту метит,
И город, по преданию, исчез.
Но, раскопав его через века,
Увидев лик печального Алфея,
Какая неуемная затея —
В античный город плыть издалека.
И видеть битвы, и трубить поход,
И проигравших греков сторониться;
Не различать события и лица
Который век уже, который год.
И все-таки я проберусь в Эфес.
К останкам храма, чуду воскресенья.
И голос твой уже совсем исчез,
Мне раскопать его – одно спасенье.
Облокотясь на странный мир,
Почувствуй легкую прохладу.
Мелькнет не слышно вечность рядом,
Где маленькой частицей – мы.
Где листья, в перья обратясь,
Летая, что- то сочиняют
И будто крылья расправляют,
Подняться выше не стремясь.
Подвинусь к твоему плечу.
И, кажется, не надо боле.
И вечность закружит за мною,
Где я над тайной хлопочу.
Л. В.
Осталось мне доехать до тебя,
Разобран плот, несносная дорога.
До исповеди тайной, как до бога,
Осталось мне доехать до тебя.
Осталось мне по травам пробежать
Через болот глухое пропаденье,
Где крик времен простое совпаденье,
А мне бы пострадать и помолчать.
Осталось мне по травам пробежать.
Осталось мне в ночи не заблудить,
Туманные минуя расстоянья,
Прося рассвета, словно подаянья,
Чтоб этот путь на ощупь повторить.
Осталось мне в ночи не заблудить.
Осталось мне доехать до тебя,
Когда-нибудь, на звезды понадеясь,
Уже совсем от жизни разуверясь,
Еще и половины не пройдя,
Сквозь сумерки, через печаль дождя
Осталось мне доехать до тебя.
Вале
Вот на картине ты и я.
Дождь. Дрезден. Замок вдалеке.
По кругу мчится жизнь моя
От той гадалки по руке.
А хиромантии язык
Так непривычен и непрост,
И удивляет птицы крик
Вдали от материнских гнёзд.
И удивляет, что гроза
Мчит по растаявшим снегам,
Безумной молнией разя,
Ведя отсчёт моим годам.
Меняются картины лет,
Как будто бы картины дней.
Дождь. Дрезден. Мой автопортрет,
Написанный рукой твоей.
Е. Д.
В том колодце,
Где мало воды,
Отражение выпью до дна.
Мир замёрзнет до самой весны,
До однажды забытого сна.
И проснуться как будто хочу,
Обжигаясь водой ледяной,
И в тот самый колодец лечу,
И твоё отраженье – со мной.
Издалека, далёка-далека,
Ко мне ты шла
Всего на три мгновенья,
Когда закат выхватывал поленья,
Когда рассвет не прекращал паренья
И на ночлег сходились облака.
Издалека, далёка-далека…
И ты была не ты,
И я – совсем не я;
И тихие цветы,
И пришлые друзья.
Тропических дождей
Едва не занесло;
И посреди путей —
Вагончик. Рассвело
Лениво. Впопыхах,
По следу, по судьбе
Гоняет музу страх
По прошлой по тебе.
И страх не оттого,
Что всё исчезло вмиг,
И душу так свело,
Что не услышу крик.
И страх не оттого,
Что птицам не взлететь;
Уйду за час всего, —
Чтобы сказать не сметь.
Сухая прошлогодняя листва, —
В том сентябре ты на неё ступала
И что-то ненароком повторяла
Про старый храм, молитву, острова.
Тебя я останавливал, а ты
По осени, как будто по теченью,
Пыталась добежать до темноты,
Где грезилось забытое спасенье.
Здесь никому не сбудется догнать,
И по листве, от мира уходящей,
Я продолжал неистово шагать,
Пытаясь всё застать тебя вчерашней.
И будто в назиданье грянет гром,
И молния тот Дантов круг очертит,
Где мы на миг случились в круговерти,
Настаивая каждый на своём.
А что засим? —
Багрянец, свежий след,
И утро всё прохладней, всё иначе.
И осени давно угасший свет
Листвою прошлогодней обозначен.
П. А.
Неслышно и легко
Повалит минский снег
Густою пеленой,
Прилипчивой капелью,
Неслышно и легко
Уже знакомый смех
Исчезнет во дворах
Под белою метелью.
А было ли вчера
В зашторенной мольбе,
Где суток странный миг,
Нелепо исчезая,
Всё возвращал к тебе
И исчезал в тебе,
Не дожидаясь слов,
Значенье повторяя.
Да, всё придумал я:
И улиц разворот,
И минский старый дом,
Твои шаги в подъезде;
Почти как у Моне,
Кромешный снег идёт…
И беличьи следы
В заутренней надежде.
Всё равно стихи.
Всё равно метель.
Всё равно печаль.
Лодка у дороги.
Всё равно Весна
Дверь сорвёт с петель,
Белым цветом в рост
Вишня на пороге.
Всё равно закат.
Всё равно костёр.
Телефонный звон,
Словно гомон птичий.
Всё равно портрет
Напишу на спор
И воды налью
Ветреной, криничной.
Всё равно стихи
Вечером и днём,
Всё равно печаль
Звонкою подковой.
Всё равно идём,
Всё равно живём
И латаем мир
Запоздалым словом.
На ступеньке вагона —
Ветер, кричащий в спину;
На ступеньке вагона —
Солнце прожжёт насквозь;
На ступеньке вагона —
Белее кажутся зимы;
На ступеньке вагона —
Прошлое – не всерьёз.
На ступеньке вагона —
Вижу тебя воочью;
Километры, строчки
Торопятся наяву.
Остановка была
Вчерашней недолгой ночью…
Уходя от вокзала, понял:
Ещё живу.
О проекте
О подписке