Я не люблю рассказывать журналистам свою биографию,
потому что каждый раз рассказываю ее по-разному
и забываю предыдущий вариант
Энди Уорхолл
Ассистент кафедры нормальной физиологии боковского медицинского университета Алексей Ильич Ягнатьев сделался стеклодувом двадцать восьмого февраля 2006 года в половине девятого вечера после полудня.
Вот, собственно – главное событие романа. Этим все и закончится. Так что, если вам интересен сюжет, можно закрыть книгу и не терять драгоценного времени.
Хотя все могло сложиться иначе. Как знать?
А могло все случиться иначе?
Нет.
Впрочем, как знать.
Любителям заглянуть на последнюю страницу
Ассистент кафедры нормальной физиологии боковского медицинского университета Алексей Ильич Ягнатьев сделался стеклодувом двадцать восьмого февраля 2006 года в половине девятого вечера после полудня.
Все.
Человек не рождается гарипом. Он становится таковым под воздействием тех или иных обстоятельств. Читай тех или иных отражений, ибо все, буквально все, с чем приходится нам сталкиваться – всего лишь отражения чего-то большего. А что именно представляет собой это большее нам не дано осознать в полной мере.
Думаю, эта мысль имеет право на существование, равно как и всякая другая, даже если это кому-нибудь не нравится.
Что бы там не говорили, жизнь довольно крепко обнимает человека и держит его в своих объятиях до самой смерти. Страх, азарт, лень, малодушие – вот щупальца жизни способные победить отчаяние, болезнь, уныние, гнев. Щупальца эти не дают нам попасть под машину, упиться до смерти, протянуть близорукому аптекарю деньги для покупки яда.
Впрочем, всякое случается. Безусловно. Попадают под машину, упиваются до смерти, травятся. Но это уже из разряда событий. Об этом говорят. Иногда шепотом. Не то, чтобы сплошь да рядом. Скорее исключения из правил.
Хотя, были времена… Нет, времена оставим журналистам и историкам. Это их хлеб. И это их хлев. Дурной каламбур. Простите, не смог удержаться.
Повседневность
Повседневность – нечто среднее, бестелесное, то, что отдаленно напоминает дряхлеющее тело, но не имеет отражения, а потому не беспокоит нас никогда. Никогда.
Вселенская любовь
Никогда не забуду восторженных глаз этой девочки, преподавательницы музыкального училища, что по причине безответной любви пыталась повеситься на кухне пока мать вышла прогуляться с кривоногим псом по имени Боба, понурым альбиносом с дурными наклонностями.
Веревка оборвалась, и вот – волшебное возвращение к жизни.
С момента самоубийства до нашей встречи прошло что-то около полутора лет. Счастливая улыбка намертво приклеилась к ее хорошенькому, еще недавно осмысленному личику. Теперь ее радовали самые простые вещи, и каждый день наполнился сыгравшей с ней злую шутку любовью. Любовью ко всем и каждому в отдельности.
Ко всем и каждому в отдельности.
Хотите знать, что такое вселенская любовь? Вот это и есть вселенская любовь.
А все могло сложиться иначе.
Алексей Ильич и бродяга
Все могло сложиться иначе.
Предположим, Алексей Ильич не пошел сразу же домой, а задержался во дворе. Увидел сырого, источающего ароматы трав седобородого бродягу на бревнышке, присел рядом, угостил его сигаретой, закурил сам. Помолчали.
Бродяга (по причине каждодневного страдания среди бродяг множество нежных отзывчивых людей) спрашивает:
– Что-то случилось?
Или:
– Что случилось?
– Я заблудился. Шел, как будто, в одном направлении, а оказался… черт его знает, где оказался. Ничего не понимаю. Вы не знаете, где мы? Я потерял компас.
– Вы ходите с компасом?
– Иногда… Соврал. Нет у меня компаса. Неловкость. Неловкий человек. Теряюсь иногда. Не знаю, что сказать порой. А вы не знаете где мы?
– На бревнышке, – говорит бродяга и, помолчав немного, добавляет, – не волнуйтесь, все хорошо.
– Вы уверены?
– Лучше не бывает.
– Боюсь, назад пути нет.
– Это ничего. Это пройдет.
«Это пройдет». Вот – золотое слово заблудшему!
Вот – голова на материнских коленях!
Вот – пробуждение от кошмарного сна!
– Все хорошо, говорит бродяга, – теперь все будет хорошо.
– Откуда вы знаете?
– Давно здесь сижу.
Дальше смех или слезы, все равно.
Катарсис.
И все.
Все.
Никакого гарипа и никакого романа. А уж если и роман, так не о Ягнатьеве вовсе, а о бродяге том седобородом, влажно пахнущим травами.
Или о девочке той несчастной. Можно было бы развить линию девочки, и создать нечто жизнеутверждающее. То, в чем мы все так нуждаемся теперь. Нуждались и прежде, но теперь – в особенности. Можно было бы развить линию девочки, но это не мое.
А можно было бы поведать читателю полную костров и морских звезд историю путешествий бродяги.
И в том и в другом случае пришлось бы использовать факты биографии. Наблюдать, оборачиваться, отслеживать, сопоставлять, анализировать, что, в конечном счете, обязательно приведет к тем же самым эпизодам, что я собственно изложил в нескольких предложениях.
Так что это не мое.
Можно было бы сформулировать совсем коротко: девочка в петле, бродяга на бревнышке.
Или: бродяга на бревнышке, девочка в петле.
Круг замкнется и в том, и в другом случае. Круг имеет обыкновение замыкаться.
Да.
Ничего общего с пессимизмом. Ближе к поэзии.
Никакого пессимизма. Настоящая поэзия всегда несет в себе код грусти. Аксиома.
Аксиома для всякого пишущего (читающего) человека: стоит прикоснуться к фактографии, круг замыкается. Всегда.
Можно проверить на любом произведении, изуродованном сюжетом.
На любом, буквально, произведении: живопись, графика, кино, роман и прочее, и прочее.
Изуродованном – субъективно. Очень и очень субъективно. И, наверное, несправедливо. Кого-то может интересовать как раз сюжет. В этом нет ничего предосудительного. Ничего предосудительного.
Фраза моя содержит в себе резкость и неприязнь. Плохо. Знаю, очень плохо, но не смог удержаться. Простите великодушно.
Как не крути, дворцы бракосочетания и морги всегда заполнены людьми.
Нужно, нужно быть сдержаннее. В словах, мыслях, обращениях, советах и прочее, и прочее. Вокруг люди. Нельзя забывать. Люди, люди. Много людей. У каждого свое мнение. У каждого принципы, пропади они пропадом.
Но и моя точка зрения имеет право на существование, равно как и всякая другая, даже если это кому-нибудь не нравится.
По моим наблюдениям людей действительно очень много. Много больше, чем мы думаем. И много больше, чем есть на самом деле. И все поголовно нуждаются в любви. Следовательно, любовь в нас заложена. Когда нам кажется, что мы никого не любим (в жизни каждого из нас случаются такие эпизоды), мы заблуждаемся.
Вот говорят: Бог – любовь.
Употребление слова «любовь», а уж, тем более, многократное употребление слова «любовь», не есть признак ее отсутствия, как утверждают многие. Скорее это признак высочайшего смущения, когда рассудок отсутствует, и речевой аппарат совершенно самостоятельно конструирует слова, словосочетания и предложения. Подбирает то, что лежит на поверхности, то, над чем задумываться и не нужно вовсе.
Вообще, подчас складывается впечатление, что душа наша живет самостоятельной жизнью.
И органы живут самостоятельной жизнью. Человек – сам по себе, а органы – сами по себе.
Однако пора вернуться к Алексею Ильичу Ягнатьеву.
А не вернуться ли нам к Алексею Ильичу Ягнатьеву?
Вернуться. Обязательно вернуться.
Да не забыть о Гоголе Николае Васильевиче. Гоголь не был первым авангардистом, как утверждают многие, просто раньше других пришел на исповедь.
На мой взгляд, факты биографии персонажа не имеют существенного значения. События в жизни людей родственны их внешности. А люди, в сущности, похожи друг на друга: руки, ноги, уши, нос… Редко встретишь кого-нибудь с хвостом. Бывает, за всю жизнь не встретишь. То же самое и факты биографии. Рождение, влюбленность. Развод, брак, дети. Успехи, падения. Убийства. Самоубийства. Убийства. Брак, развод. Какой скукотищей тянет от всей этой белиберды! Все – железнодорожные будни с одутловатыми чемоданами, заспанными путешественниками и терпким запахом кражи. Картина жизни – большой и тяжелый как наваристый куриный бульон вокзал со стертыми лицами и вычурными позами. Можно бесконечно долго бродить по его анфиладам, часами стоять, прислонившись к скользкой мраморной стене, выходить на хрустящий перрон и возвращаться, закрывать глаза и открывать глаза, засыпать и пробуждаться – картина останется прежней. Сломанные в коленях ноги, выросшие из одежды тела, черные капли на зеркалах и пузырьки, слоняющиеся в пустоте, когда и как им заблагорассудится. Вне нашей воли. Именно, что вне нашей воли.
Картина жизни. Такова картина жизни, если рассматривать жизнь как череду событий.
Вакуум.
Волынка
Мой вакуум не содержит физики или иронии. Мой вакуум – волынка. Волынка, и больше ничего. Да, остановимся на волынке.
Дания
К сожалению, я не знаю, входит ли волынка или нечто подобное волынке в число национальных инструментов Дании. А надо бы узнать. Зачем? Об этом позже. Чуть позже.
Вакуум
Несмотря на мертвенность, вакуум чрезвычайно заразителен. Вакуум способен порабощать. На мой взгляд, лучшее спасение – сосредоточиться на любом объекте. Пусть самом незначительном. На осе, предположим, если в поле нашего зрения присутствует оса.
Энди Уорхол
Мы с Энди Уорхолом на стадионе. Кроме нас – ни души. Только Энди и я в самом центре поля.
У Энди в руках волынка:
– Вам не кажется, что волынка не инструмент, а зверь? Даже не зверь, а зверушка. Даже не зверушка, а некое домашнее животное. Как вы относитесь к домашним животным? Я надеюсь, вы ничего не имеете против свиней, например. Или крыс.
– Свиньи и крысы – это разное.
– Все зависит от того, какими признаками вы пользуетесь. Не уходите от ответа.
– Я как-то не задумывался об этом.
– Почему?
– Как-то не задумывался об этом.
– Что вы третесь около меня? Ступайте на трибуны. Я хочу побыть один.
Ухожу на трибуны.
Занимается благословенный моросящий дождик.
Энди откладывает волынку, раздевается. Снимает с себя все. Вновь берет волынку:
– Давно хотел сделать это.
Шум дождя мешает слышать его. Кричу:
– Что?
И Энди кричит, спрашивает:
– Вы не знаете, как на ней играть?
Снова кричу в ответ:
– Представления не имею.
Некоторое время он стоит в нерешительности, затем, пригнув голову, убегает в сторону раздевалки. Несколько секунд – и его уже нет.
Я знаю, он не вернется.
Никогда.
В этом весь Энди Уорхол.
Оса
Оса – чрезвычайно любопытный объект наблюдения. Во-первых, потому что она живая, во-вторых, сквозь живородящее марево вокзала розовая как поросенок, в-третьих – сама по себе. Если не выпрашивать у нее укуса и не пытаться ее убить, она не имеет к нам решительно никакого отношения.
Она из другого мира. Мира деталей и фрагментов. Более разнообразного и живого мира, нежели тот, что мы, как правило, выбираем. Нежели тот, что нам предложен, а мы, в силу природной лености, не перечим. И тем довольствуемся.
Нам кажется, нет более бессмысленного существа, нежели оса. Уверен, оса думает о нас приблизительно то же самое.
Боков
Боков пахнет сдобой. Даже поздней осенью, когда жгут листья. Он навсегда остался послевоенным городом. И на нынешних фотографиях глаза боковчан пресны и широко распахнуты. Все еще пользуются керосинками, и в самом центре города стоит вросшая в землю черная керосиновая лавка. Боковские мальчишки до сих пор играют оловянными солдатиками, а на радужных крышах громоздятся голубятни. Любимое словечко боковчан – «крендель».
Город большой. По размерам – Москва и Московская область вместе взятые. А вот крысы – мелкие и безвольные. Летним днем вы можете встретить рыжую гостью или белую гостью у себя на крыльце. Лежит, подставив брюшко солнышку. Совсем не боятся людей. Совсем не боятся. Надо же!
И боковчане крыс не боятся. Совсем не боятся. Надо же!
О Ягнатьеве можно так сказать: «Этому человеку всегда доставляло большого труда отличить вымысел от реальности».
Но до некоторых пор он об этом не догадывался.
Можно выразиться иначе: «Алексей Ильич всегда обладал удивительной способностью воспринимать параллельный мир и сочувствовать ему».
При этом он представления не имеет, что такое этот самый параллельный мир.
Никто не знает, что это такое. Но, коль скоро о нем много говорят, вероятно, он существует.
Немного высокопарно, но отражает суть.
В известном смысле тот бродяга на бревнышке из параллельного мира.
И песик Боба из параллельного мира. Почему бы и нет?
Я уже не говорю о девочке.
В окружении
Однажды Ягнатьеву явилась чрезвычайно нескромная мысль, – Россия окружена.
Ему подумалось, – Россия окружена, это факт. Я чувствую и знаю это. Но каким же образом я, человек бесконечно удаленный от политики и истории, могу чувствовать и знать это? И откуда во мне это волнение? В чем дело? В чем же дело? Ага. Вот оно. Дело в том, что я сам окружен. Ну, конечно, я окружен.
Когда мы говорим, что человек бесконечно далек от политики или истории, это не означает, что политика, а уж, тем более история бесконечно далеки от этого человека. Мысль тривиальная, но верная.
Кто знает, чем этот человек сделается завтра или послезавтра? Кто знает?
А что если он станет, предположим, гарипом? Или стеклодувом. Или тем и другим как в случае нашего героя. Понимаете, о чем я говорю?
Сладости и тернии
Тернии. Повсюду тернии. Тернии и сладости. Халва, мармелад, безе.
Терпеть не могу халву.
В России любят сладости. Сладости и тернии. Суть насилия. Видите ли, путь всякого человека – это путь насилия. Вместе с тем путь всякого человека – поиск сладостей.
С детских лет нас принуждают воспринимать окружающий мир по неким, невесть кем и невесть по какому поводу, созданным лекалам. Возьмите уроки музыки. С какой стати мы должны вызывать из колодца памяти те или иные образы, когда слышим Рахманинова или Шенберга? Откуда эти залитые лунным светом домики с зияющими окошками? Откуда эти дикие животные, что вдруг являются к нам из леса и демонстрируют свои необыкновенные возможности, топоча, приседая и качая головами? Что за чудовищная фантазия звуками выманивать грустного и тяжелого Павла на замшелый камень, как будто сам камень не полон значений? Как будто Павлу нет никакой возможности предаться своим душераздирающим мыслям вне этого камня и вне нашего присутствия?
Музыка – неутолимая, именно, что неутолимая жажда. Не мы создаем мелодии, мелодии создают нас.
Вообще, в области причинно-следственных связей все как-то запутано. Отсюда и новые болезни. Птичий грипп, например.
Все пошло-поехало после того, как не смогли разобраться что первично, курица или яйцо. Яйцо или курица. С тех пор пошло-поехало.
Алексей Ильич и бродяга
Алексей Ильич и бродяга на бревнышке. Некоторое время молчат, курят.
Алексей Ильич бледен, испарина на лбу. Ему не по себе.
Бродяга (по причине каждодневного страдания среди бродяг множество теплых отзывчивых людей) спрашивает:
– Что-то случилось?
Или:
– Что случилось?
– Я, кажется, заблудился. Надо бы вернуться, но я уже не знаю куда и как это сделать.
– Вам нужно выпить.
– Выпить?
– Обязательно. Для русского человека это первейшее лекарство. Посмотрите на меня. Разве плохо мне на бревнышке? Хорошо. Даже очень хорошо. А вот я теперь выпью еще граммов сто, и мне будет того лучше.
Золотое слово заблудшему.
Бродяга кладет голову Алексея Ильича себе на колени:
– Но притом нельзя быть бездушным созерцателем жизни. Коль скоро будем мы равнодушны к случайному порядку вещей, а то, что происходит с нами в последнее время иначе, чем случайным порядком вещей назвать никак не возможно, рассчитывать и в себе самом будет не на что. Остатки надежд, чаяний, страсти и даже молитв, то, что, казалось бы, надежно хранит наша память, сотрутся, все в нас превратится в пустыню, пустыню без оазисов и миражей. Движения души, с годами делающиеся все медленнее и осторожнее прекратятся вовсе. Мы потеряем способность смеяться и плакать, но хуже всего то, что мы не сможем сострадать и сопереживать. Иными словами, мы станем вещами. Разве хочется вам стать вещью? Пусть и дорогой, но вещью? Разве хочется вам каждодневно испытывать собственный холод и безразличие? Я уже не говорю об окружающих, малых тех, что жаждут вашего слова или поступка, рассчитывают, надеются, верят в вас. Разве вы не в ответе за них? Разве в глубине души не уверены они в том, что при определенных обстоятельствах вы способны на поступок Авраама? Любите Кьеркегора? Предоставьте им возможность очнуться от тяжелого сна. Верните им их беспокойство. Позвольте назвать вас животным, хотя бы свиньей. Вы ничего не имеете против свиней, надеюсь? Умные, приятные животные. Свиньей, жеребцом, кем угодно, только не позволяйте им думать о вас как о зимней одежде, мебели. Разве вы и ваша пижама одно и то же? Наконец, позвольте вас спросить, если не вы, если не я, кто же в таком случае? Назовите мне это имя, и я тотчас махну на вас рукой. Да и на себя заодно… Выпить, непременно выпить.
Дальше смех или слезы, все равно.
Бродяга мой – выдумка, конечно. Вы наверняка догадались. Вообще все выдумка, стремление автора оградить, защитить, уберечь своего героя от ужасов реального мира.
Ах, когда бы это было возможным!
Даже самый выдающийся автор всегда проигрывает в схватке с повседневностью.
Собственно, роман мой об этом.
Туманный человек – бездыханный персонаж
О Ягнатьеве можно сказать так: «Этот человек никогда не умел выделить главного, а потому управляем и печален».
Даже сны его не принадлежат ему целиком. Сам он об этом смутно догадывается. Туманный человек. О нем можно сказать «туманный человек».
О проекте
О подписке