В моей жизни было пять женских дружб. Две – со старшими женщинами – с моей учительницей Дианой Гурьевной и ее подругой Раисой Федоровной, две со сверстницами – Светой Ивановой и Галей Приклонской, а пятая – на излете взрослого времени – с Майей Нестеровной, когда пошла неразбериха на железной дороге и нас, станционных рабочих, от этой самой дороги и отделили. Вручили нам новое начальство и насовали чужого народу из разных мест.
Майя Нестеровна была из Чебоксар. Из-за проблем с мужем и сыном – его взяли на чеченскую войну – она приехала из развалившегося колхоза на зиму работать в Москву. А так как летом положен один станционный рабочий, а зимой – два, то можно было начать зиму вдвоем, а к лету, по усмотрению начальства, оказаться передвинутым на другую станцию, что было очень болезненно. Многие пытались выслуживаться, чтобы самим остаться на лето, а она этого никогда не делала. Вела себя очень порядочно, а в последние два года не только летом уходила со станции, но и зимой таскала за меня мешки с песком.
Бригада сразу заметила это и посмеивалась, но она всегда пресекала всякие двусмысленности. Наверно, тогда я впервые почувствовал, что такое милостыня. Но осмыслить это не мог. Это же первый раз в жизни, когда за тебя женщина таскает мешки и тебе приходится смиряться. А под конец она уговорила бригадира оставить меня на станции, а сама ушла на Беговую.
Но я уже и летом не смог работать. К обеду начинала плыть картинка в глазах, как будто ты в детстве с аквалангом купаешься, и я сказал бригадиру, что ухожу. А ей повторил свое пожелание: «Если вы на протяжении уже нескольких лет ухаживаете за лежачим и таким образом снимаете комнату у него в доме, то вот мое пожелание – соглашайтесь на брак с ним, что он уже и предлагал. Поселок Немчиновка в спешном порядке будут ломать и его из частного сектора переселят в многоэтажку, где всё будет по метрам, а не по домам. И на эти метры уж претендует его друг-буддист. Но он не сидит с ним, а вы сидите. У вас сын пришел с чеченской войны, и девушка из вашего села дождалась его. И надо вам не только успеть прописаться, но и сына с невесткой сюда прописать. Колхоз ваш развалился, корова ваша под честное слово сестре передана. Ну и оставьте ее там. Здесь, в московской квартире, вы должны вынянчить своего внука».
А я собрался ехать в деревню и жить там на старости лет. Правда, еще раз искусился, подумав: пять женских дружб в жизни – это хорошо. А вот мужских дружб – два раза по половинке? Обидно как-то. Может быть, мне пойти по городу, пока я не уехал, и постараться поговорить, если встречу кого, с одноклассниками? Не то чтобы в чем-то расписаться самому себе, а удостовериться: связывает ли нас что? И еще: есть ли у города до нас, пенсионеров, какая-то нужда? Может ли кто оправдать свое пенсионное присутствие в городе?
Оказалось, что могут – двое. Зубов и Батурин. Зубова выбрали шабашники своим бригадиром после долгих лет чересполосицы в бригаде. Он и начинал как бригадир. А потом чем-то не занравился, потому что не пил – он сердечник, ему нельзя, а требовал элементарных правил для шабашников. Его НИИ на станции Трикотажной по Рижской дороге аннулировали. Но он дождался своего часа. Он верил, что шабашники тоже люди, и вдумчивый бригадир им понадобится. Рано или поздно. И они его позвали.
А Батурин поступил иначе: пока он был инспектором по охране технических ГОСТов в ущельях, где добывают полезные ископаемые на Кавказе, его несколько раз пытались подставить взяткой. Он не поддался, его и выгнали. Но он успел купить своим четверым внукам на заработанное целый этаж в новом доме. И вот он как дед руководит их семьями, их работой. Платит за квартиры, конечно, он. То есть хозяйство в его руках, не доверяет он внукам. Легкомысленные, говорит.
– Один поехал под Тулу пчел разводить и жить там собрался. Очень был вдохновлен и неосторожен и начался у него мор пчел. А кто будет здесь за квартиру платить? Опять дедушка? А на свою дачу я давно не езжу и не нужна она мне. У меня здесь большое хозяйство – за ними присматривать.
Да, молодцы, сохранили себя для больших дел в гросспапином возрасте. Приятно слышать. Но это не мой вариант. Два раза я очень бурно начинал мужскую дружбу и два раза мои дружбы были разбиты. В пятом классе я подружился со Стежкиным в параллель с литературой. Он познакомил меня с главным русским деревенским поэтом. Но в середине года друг Крезлап разбил нашу дружбу напрочь. А после шестого класса, когда меня отдали в музыкальную школу, а я на первом же уроке ничего не понял и побежал к мальчику Розмаринову, которого видел с аккордеоном, за помощью. И у нас получилась изумительная спайка. Но опять, как злой рок, пришел Крезлап и опять разбил мою интеллектуальную дружбу. И я не знал, зачем он это делает.
А дальше мне повезло в жизни. Я встретил свою любовь. А вот дружб – никогда. С такими огорчительными мыслями я и поехал затворяться в деревню.
Мать уже два года как умерла, жене достался переход из одной работы в другую. Переход принудительный и болезненный. А дочери… Одна всё в турпоходы ходила, а другая влюблялась. То есть по большому счету я в деревне обосновывался в одиночестве.
Я еще не успел сообразить, что выдумаю и куда мне девать себя, как пришел с дарами Валера и сказал:
– Наше государство оставляет притеснение русской церкви и разрешает ей осуществлять свои функции самостоятельно. И первым делом церковь должна идти в народ и помогать страждущим. Вот я и пришел с маслом, картошкой и капустой для вас.
Я смотрю – у него пакет гречки и бутылка масла. У меня слюнки потекли. Говорю с трудом:
– Может, это не ко мне?
– Почему же не к вам? У вас шестеро детей.
Я думаю – откуда он про шестерых детей знает? Но кашу и масло взял.
– А вещи тоже возьмите. Может, пригодятся.
Конечно, нас приучали в школе, что милостыня – это плохо, ты должен всегда быть самостоятельным. Но каша с маслом, поди, хороша. Больно запала в сердце.
А с другой стороны – надо в церковь идти, проявить лояльность. А не хочется. Может, сходить в какой-то особый день? Канон Андрея Критского послушать? Хотя бы не так стыдно будет за еду. Вещь огромная, страдания поднимает из души огромные, как океанские валы. Потом только плакать хочется. Но потом я подумал: может, мне с Сереженькой Валериным подсиживать и за кашу в расчете будем? Назидательность попов мне как-то мешает, что ли.
Оказывается, миссионер Валера тут недалеко живет. У него жена – прихожанка этой церкви и сын Сережа – мальчик лет семи. Его за ручку надо водить. Может, я попрошусь в няни за кашу? Ну, хоть иногда? А то даром есть как-то неудобно. Словом, божественное с налету не поддалось мне. А в няни – еще хуже. Я даже не слышал о такой болезни – спинальная мышечная атрофия. Я думал – ходит же он с матерью по двору и со мной будет. Познакомится – и будет. А оказалось, что он последние недели ходит, а потом сляжет. Оказалось – с рождения – он нормальный, до пяти лет – нормальный, даже от собаки убегал с каким-то мальчиком, но тот полез на забор, а он остановился, так собака тому мальчику спустила штаны, а Сереженьку не тронула. А потом он слег и начался процесс затухания жизни, который может продолжаться долгие годы. Лекарство от этого стоит умопомрачительных денег и на всех его не хватает. А так Сереже платят пенсию, его кормят и он отзывается на какие-то слова. И всё.
Пришлось мне отступить, не дразнить родителей и без того попавших в трудное положение. И мы пару раз с ним разговаривали. Я говорил: «Сережа!», и он откликался.
На переезде, за домом учителя – дом мучителя всей деревни.
Здесь жил автор продажи школы, дома учителей, упразднения библиотеки, убитый неизвестными.
Это – справа. А слева по трассе – отдельный дом. Дом художников: окна во всю стену, такие же шторы и совершенно невозможная маленькая собачка в костюмчике. Это – на счастье нашей внучки Агнии, если встретим.
Левая сторона улицы – это Хуснуллина. Но только не в первом браке, а во втором. Когда одного ребенка ведет, а другого – везет. И вроде у нее получается. Не отчаивается. Сказала – «Нет!» – после свадьбы. Не успели её сыграть, как он на чужую позарился. Развод – и никаких! Ну и что ж, что беременна? Пойду на ресепшн в паре с матерью, подниму ребенка сама, жить буду с другим и ему рожу. А гулянок твоих татарских – сама татарка! – не потерплю!
Пока держится. Со вторым мужем она живет в первой части бывшей школы.
Вторую часть школы аннулировали. На месте аннулированной части построен маленький белокаменный домик. В двери занавеска болтается и вот уже лет пять, наверное, никто туда не входит и не выходит. Я думаю, что здесь авторы приватизации жили. Сначала по себе поделили, а потом переделили уже с кровью. Между кем и кем – никто ничего не говорит и не собирается говорить. Всё забыто.
Жалко только библиотекаршу. Ей сказали:
– Закрываемся. А она спросила: «А книжки?»
А ей сказали с ухмылочкой: «В помойку!»
– Да как же это? – удивилась она.
– Ну, кто это старье читать будет, дорогая женщина? И не мешайте нам.
Тогда она попросила их две недели не трогать книги. Они со смешочком:
– Ты что? В отпуск собралась? Так мы отпуска не предоставляем.
– Ну, считайте, что в отпуск, – ответила она в их же тоне и, перетащив все книги на саночках к себе домой, повесила объявление: «Библиотека работает. Так же, как и всегда. С 9 до 18 часов. По новому адресу: «Мошницы, дом 19».
И они начали ломать вторую половину школы.
Дальше по той стороне идет дом Моренка. Крепкий такой мужик был в советское время. Как все характерные, когда это разрешили, ушел из колхоза в город. Заработал там квартиру. Работал на стройке. А сейчас на пенсии вернулся к себе домой. Дочери-то выросли. Двухкомнатная квартира на троих – на мать и двух дочерей – в городе только-только.
А он, значит, сюда, в деревню, раз пенсионер. А без работы и в одиночку он жить не смог – запил. Лечили. Запил опять. Лечили. Опять запил. Отвезли в Клин.
Следующий дом – на углу. В советское время, когда мы начинали с матерью жить в деревне, там собиралась компания смурных людей, всегда недовольных, что власть урезает их право на спиртное. Они умели тунеядствовать, пьянствовать напротив магазина и собачиться с продавщицей.
Среди них был наш постоялец, который объявил жене, что будет сторожем нашего дома и поживет в нем в наше отсутствие.
В доме, рядом с которым собиралась эта компания, кто-то жил, но потом сдал в аренду строителям. До них в деревне опять была нужда. То материалы подвозят, то мужики ходят с пилами. Компания эта и развалилась. Неудобным стал «пятачок» на углу. Непрошенный наш сторож подался в город. Продал свой дом и распорядился с деньгами так, как посчитал нужным – пропил, должно быть, выручку. Его некоторое время видели в городе, но недолго.
С жителями следующего дома я не успел познакомиться. Спустя годы мне миссионер Валера сказал, что там живет Морковкина (я не шучу, это подлинные деревенские фамилии). У нее было три инфаркта, и она в предсмертном состоянии.
А я думаю: как же так? Старый дом они обновили – поставили фазенду со стеклянным обзором – хочешь сам живи, хочешь народ собирай, а у нее такая драматическая судьба. Три инфаркта. Вот и не успел познакомиться, не записал ее жизненные итоги. А ведь деревня нуждается в этом. Мы не хотим это знать, а деревня нуждается. Иначе получится как в городе: все живут рядом и никто ни о ком дальше своего носа не знает.
Но это дело города. А деревня всех своих должна помнить. И не только людей, а и дома сохранять. А если не сохранились – то хотя бы описать, как это было и из чего состояло. Это – моя максима. Я ею занимаюсь. Так, по велению души, как говорится.
Да вы сами пойдите на холм предков и обернитесь на этот дом, стоящий за речкой. Большая поляна, несколько дерев. Ничего не мешает взойти солнцу на востоке и зайти на западе. И весь день на этом лугу солнце. Луг венчает большая открытая веранда и дом при ней и великолепная сосна, что редкость в нашей местности – сосен здесь мало.
Далее идет новый белокирпичный дом с пушкинским фонарем XIX века на столбе перед входом. Туда похаживал Микки времен своей наивной доармейской жизни. Ходил с другом вызывать девушку-ровесницу, осетинку. Потом они шли в лес стрелять по консервной банке. Такие у них были прогулки.
А теперь он отслужил свое, отстрелял свое и, мне кажется, успел вернуться вовремя. А девушка вдруг отсюда уехала навсегда. Только пушкинский фонарь каждый поздний вечер включен. Что-то мне говорит, что это разбитая первая любовь. Но чем и кем – я не знаю. Сейчас, по сведениям женщин из очереди, там живет её мама.
А дальше живет большой нахал Толик, внутренне преданный нашему государственному любимцу Королеву. Толик божится, что Королев прогуливался перед своим домом, а навстречу шла с маленьким Толиком в коляске его мама. Королев, по-хозяйски откинув покрывало и увидев Толика, добродушно сказал:
– Я буду его крестным!
И не мудрено! В районе, где находился дом Королева, могли жить только проверенные люди. А мама Толика мама была парторгом предприятия. И якобы действительно Королев приходил на его крестины.
Мне нравилось в Толике, что он – первоклассный сварщик и всю жизнь проработал в этой профессии. А так же, что он следит за своей половиной дома – обил её сайдингом. А всё остальное мне в нем не нравилось: сильно пьющий, скандальный с женой. Видно, что каждый раз она в сердцах уезжает от него в город. А он живет воспоминаниями – какая его мать было отличный парторг и какая у них была дача во Владимирской области. Там на даче он провел с мамой всё детство.
А во второй половине этого дома живет Чибисова. На десятый год жизни в деревне мы вынужденно познакомились с ней.
На Дальнем Востоке она была лейтенант, у нее был взвод солдат приграничной службы. И наш Чибисов был вызван туда солдатиком проходить срочную службу.
Ну, как солдатиком? Он крупный такой был солдатик – 190 на 90. Влюбился в нее и забрал после армии сюда, в свою деревню. А это очень почетно для лейтенанта пограничной службы, которая уже пользовалась японской косметикой. И мы всё это по приезде лицезрели. И было это лет пять, не меньше. Мы так привыкли к ее лицу с японской косметикой, которую ей слали с Сахалина, что даже не узнали её на платформе.
Какое-то простое лицо. Она что? С ума сошла с таким лицом выходить из дома?
Нет, с ума она не сошла. А просто возраст вышел, и она оставила это женское баловство.
А муж покладистый оказался. Не пенял ей на это. Как пришел из армии – сразу пошел работать в город охранником в магазин. Там безбедно и проработал. И было у них два сына. Можно сказать, всё было у них хорошо. А тут ковид и один сын умер. И она пропала с улицы. Нет, еще как-то я видел – она за виноградом приходила под ручку с мужем. Еще бодрилась. А потом не смогла. Затворилась – и всё.
А как бухгалтерию она у старосты вела!
Встречают меня раз растерзанная женщина и потерянный мужчина.
– Не знаете, как мне по этому адресу пройти?
Я думаю: там, как в Шанхае. Не разберешься в нашем новом поселочке за церковью.
– Пойдемте, говорю, к Чибисовой, она всё должна знать.
Приходим – и точно! Достала амбарную книгу и всё-всё, куда идти, рассказала.
А растерзанная женщина была в телефоне. Она, плача, просила найти мужчину дом и что-то туда передать. Он ко мне на дороге обратился, а я его к Чибисовой. Ну, она свой лейтенантский класс работы с заграницей и показала – всё сразу нашла.
Жалко, что затворилась. На деревенской дороге осенью каждый собеседник наперечет.
Ну, а насчет дел у старосты… Староста нашел себе нового помощника в лице Кости Зорькина. Тот, может, не силен в бухгалтерских записях, но словесно доказателен, если нужно что-нибудь утрясти.
А теперь – о молдаванке Доне.
Очень аккуратная женщина. Мы с ней и её сыном встретились при драматических для их кота обстоятельствах. Кот залез на большую липу и не слезал. Они в Молдавии жили, а там что-то про Россию стали плохо говорить. Ну, терпели, пока жив был муж. А когда его ударило током насмерть, уж не знаю, как это получилось у него, электрика, – решила она с сыном ехать в Россию и на последние деньги купить хоть полдома где-нибудь.
Купила Дона полдома в Глаговках и пошла искать себе работу. А тут мы прибежали спасать кота. Они говорят – мы пробовали уже, пусть сидит, пока у него страх не пройдет. Потом мы его заберем, не волнуйтесь. Мы недавно приехали, и кот испугался собаки.
О проекте
О подписке