Картина маслом. Через три часа после отправки из «Тарзаны» я сажаю свой гидросамолет в бухте, закрытой от ветров, на берегу безлюдной Гваделупы. Мексиканское судно, арендованное мной для перевозки людей, грузов и снаряжения, мирно покачивается возле пристани. Красота. Бухта, повторяю, закрыта для ветров, а ветерок волосы треплет. Видимо, это нервное. Чье-нибудь. Не ветер имею в виду, а именно волосы. Папа рассказывал, что у некоторых взвинченных особ они просто так и шевелятся. Тогда все объяснимо и с научной точки зрения. На берегу меня встречали взвинченные механики и их взвинченные помощники, самоотверженно трудившиеся на протяжении долгих месяцев, для того чтобы приблизить этот сказочный день. Они взвинчены, страшно волнуются и так наэлектризованы, что от них ото всех у меня на голове шевелится грива. Несправедливо, мы так не договаривались, да делать нечего. Тэк-с. Прощай, милая Либби. Обозрим просторы. Прощай, дорогая Лиззет. Возвышаясь на целую голову над толпой, я мог рассчитывать на преимущества. А они должны заключаться не только в несуществующем ветре. А еще в том, что, не имея помех впереди, мой орлиный взор сразу разглядит Джимми Уэлша – единственного бледного американца среди них, смуглых метисов, взвинченных радостью.
Я подрулил ближе к пирсу и припарковался. Нет: как грамотно говорили на курсах по воздухоплаванию, зашвартовал самолет. Для меня тут же спустили лодочку. Еще б не спустили. Я бы живо тут все завинтил из недовинченного. Меня не было всего около недели, большую часть которой пришлось провести в Гуаймасе в ожидании ответного письма из «Тарзаны». Но здесь, где еще не должны были успеть соскучиться, меня встретили так, будто я был их пропавшим братом, восставшим из могилы. Ну столько радости! Правда, я нигде не увидел духового оркестра. Зато встретил юных официанток, остреньких, как перчик чили, оставивших вахту в буфете Космоцентра, чтобы, как были, с подносами, посмотреть мне в глаза и, если повезет, заполучить пуговицу с моего альпакового пиджака цвета чайной розы, их любимого.
Да в глаза не они одни тут смотрели. Многие, не скрою. Это бесподобное ощущение – вломить своим бешеным удивлением по сетчатке небесных глаз первого человека, который на свои средства… нет, за свои кровные деньги… «Непра-правильно». Как любят говорить и Либби, и Лиззи, и Гуэтьерэс, три самых совершенных создания из буфета для технического персонала, ограничивших свое человеческое формирование «Алисой в Стране чудес» и никогда не умничающих, «пра-правильней» будет сказать: «Человек просто фантастически выложился ради прогресса!» Вот как встречать было надо. С пониманием миссии. Они – моей, я – их.
Мы столько месяцев работали вместе, что между нами установились очень теплые взаимоотношения. И вот теперь мы будем вынуждены разлучиться. Навряд ли нам доведется встретиться когда-нибудь еще. Завершится мой последний день на Земле, и я сделаюсь для них так же недостижим, как погребенный кумир или самый рядовой усопший, который покоится под холодной плитой.
Нет, правда, какое-то время я еще буду им виден на фотопластинах старого Хукера – может, даже как штрих. Это радовало.
Или, может быть, я приписывал такие глубокие чувства своим сотоварищам потому, что и сам переживал нечто подобное? Говоря откровенно, я догадывался, что последний день на Земле будет самым тяжелым во всем этом предприятии.
Мне доводилось общаться с самым разным народом, самые лучшие по-человеческим меркам качества нашел у мексиканцев, пока они не бывали испорчены чересчур тесными контактами с категоричными и прагматичными американцами.
Да, ведь еще оставался Джимми Уэлш.
Я прощался с ним, как с родным братом. Он долго, наивно уговаривал меня взять его с собой, и я понимал, что он не расстанется с этой надеждой до последней минуты. Но, к великому сожалению, у Карсона Нейпира имелся ряд принципов, с которыми горячее желание Джимми никак не совмещалось. Один из моих базовых постулатов таков: без крайней надобности нельзя рисковать ничьей, кроме собственной, жизнью. Увы, Джимми. Он, как говорится, пролетал…
Мы расселись по машинам. Надежные, как лучшие антидепрессанты, эти машины использовались для доставки всевозможных грузов от гавани до нашей базы, расположенной в нескольких милях от берега. Тряская грунтовая дорога, вся в чудесных земных ухабах, вела к невысокому плоскогорью. Там, у взлетной полосы – мой пропуск в неизвестность. Билет.
Там стояла ракета, похожая на огромную торпеду.
– Все в порядке, – произнес Джимми. Его белесые бровки стояли домиком; здоровенный мужчина, а казалось, что сейчас расплачется. Он зарокотал о каких-то колесиках, о проводке, узлах: – Мы еще раз проверили все мелочи, обследовали каждый узел, ты можешь быть спокоен. Трижды протащили агрегат тягачом по всей платформе, все контакты протерты, перетерты, трущиеся детали смазаны…
– Отлично, Джимми. Получается, мы готовы к отправке.
– Ты ведь берешь меня с собой, Карсон?
– В другой жизни, дружок, – вздохнул я со счастливой улыбкой. Такие чувствительные люди, как Джимми, все-таки являются лучшими людьми этого мира. – А в этой жизни… Знаешь, старик, иногда меня одолевает желание без конца выражать свою благодарность тем, кто для меня не жалел усилий. Видимо, это какая-то редкая болезнь? – я подмигнул ему. – Подтверди на живом примере свою симпатию ко мне еще раз…
– Все, что хочешь! – озарилось лицо его. – Я сделаю все, что ты захочешь!
– Тогда прими от меня мой самолет.
Джимми Уэлш на какое-то время застыл, точно разучился понимать по-английски. Но и потом, когда дыхание нормализовалось и он, уже отойдя от потрясения, принялся сравнивать несоизмеримые технические возможности обоих летных аппаратов, голос его еще подрагивал. У него теперь был приличный по земным представлениям самолет, а у меня – комок в горле. Тот, который всегда возникает в человеке в минуты истинного счастья – такого, к примеру, как возможность сделать себе приятное: одарить другого тем, что тот не способен приобрести себе сам, особенно когда твой собственный интерес к этой ценности так или иначе исчерпан. Подобные встряски для свойственной многим расчетливости весьма благотворны, очищают карму, как считал Чандх Каби. Это, знаете, очень хорошее питание для развития личности – совершать акты безумных дарений.
– Предельная высота – тридцать пять миллионов миль, – повторял Джимми таким тоном, каким черные боссы оккультизма кладут свои заклятия. – Тридцать пять миллионов миль, я до сих пор не могу поверить, что мы это сделали! Нет, я все понимаю. Не могу только понять своим маленьким умом, как ракета достигнет Марса!
– Вот еще мне бы сделать это вместе с ней, – воскликнул я с жаром.
Джимми простодушно рассмеялся. Так же простодушно он хохотал, первый раз в жизни посетив Музей Хукеровского телескопа в Маунт Вилсоне, где даже исторический пульт потрогал, так хотелось ему своими глазами увидеть спутники. Когда началась «марсианская горячка» первой волны, нас с ним еще, разумеется, и на свете не было. Да и вторую с третьей пропустили. И хотя наука с того времени сделала много рывков, скачков, забегов с фибергласовым шестом легкоатлета в руках, многое все еще оставалось для нее недоступным. Никаким инструментом с Земли нельзя было измерить ни угловых расстояний марсианских спутников, ни, соответственно, линейных размеров. Слишком уж эти луны, эти вытянутые картофелины, были малы. Я понимал, как Джимми манит это обстоятельство, как он хочет, стоя на Марсе, увидеть прохождение его лун по солнечному диску и поглядеть, как больший из спутников по два раза в день восходит, упрямец, на западе и дважды садится на востоке. Джимми Уэлш был несокрушимый романтик.
Строительство пусковой установки, с помощью которой ракета должна была взлететь, потребовало больше года всевозможных расчетов. Давно уж назначили день отправления, установили параметры и элементы орбиты, длины полуосей спутников, угол расположения Марса над линией горизонта… Давно было вычислено оптимальное время для старта. А кроме того, сделаны соответствующие поправки на скорость вращения Земли и силу притяжения ближайших небесных тел. Установку построили на основе этих расчетов.
Сначала три четверти мили взлетная полоса шла под уклон, а затем начинала постепенно подниматься до угла в два с половиной градуса. Чтобы нейтрализовать силу тяжести, достаточно было развить скорость четыре с половиной мили в секунду. А для того чтобы ее преодолеть, требовалось набрать скорость 6,93 мили. Для подстраховки мы установили на ракету двигатели, которые должны были увеличить скорость в конце взлетной полосы до семи миль в секунду. Согласно расчетам, во время выхода из атмосферы она должна была возрасти еще до десяти миль! О скорости полета в открытом космосе можно было только догадываться. Но я полагал, что она не должна была чересчур отличаться от скорости полета при выходе из атмосферы до тех пор, пока ракета не попадет под воздействие гравитационного поля Марса.
Много выкладок было посвящено выяснению точного времени старта. Я и так и эдак подходил к этой проблеме, но требовалось учесть несусветное количество различных факторов, поэтому я счел за благо перепоручить вычисления двум очень знаменитым парням, физику и астроному. Астрономия, знаете, это дело такое, приборное. Я всегда любил пошучивать о недостатке своего образования, но впервые столкнулся с ним явно. Мне положили стартовать незадолго до того, как Марс появится на восточной стороне горизонта. Траектория полета должна была представлять собой дугу, постепенно сходящую на нет. Сначала на нее будет оказывать воздействие земное притяжение, но по мере удаления от Земли оно постепенно уменьшится. В связи с тем что ракета пойдет по кривой от поверхности Земли, время старта должно быть выверено точно. Когда ракета выйдет из зоны влияния земной гравитации, ее носовая часть нацелится строго на Марс.
На бумаге эти эти чудесные расчеты и диаграммы выглядели вполне убедительно, но незадолго до старта я стал осознавать, что моя безумная затея опиралась только на голую теорию. Меня, Карсона Нейпира, вдруг охватила паника. Как чья-то железная рыцарская руковица на голову – шмяк! И нет уже никакой уверенности. Ни в чем вообще. Где Либби, где Лиззи? Непра-правильно что-то в душе.
Рядом со мной высилась гигантская торпеда в шестьдесят тонн весом. А почему вдруг торпеда? Она покоилась на пусковой установке длиной в милю, точно гроб. А если я в этом уютном жилище врежусь в землю? Или сгину в океанской бездне? Или вылечу в космос с одной жизненной перспективой – скитаться там до скончания века?
Подгребал предстартовый стресс.
Надо было как-то бороться, что ли… Мне стало не по себе. Меня тревожил вовсе не страх смерти, а внезапное осознание того, что я со своими ничтожными силенками вступаю в игру с грандиозными космическими силами, природу которых не вполне понимаю.
Мои размышления прервал голос Джимми.
– Хочу еще разок осмотреть внутренности твоей посудины, – сказал он. Точно лекарство протянул на ладони: пей. Его деловитый, обыденный тон сразу же развеял сомнения и страхи.
Мы обследовали главный отсек, в котором находился пульт управления, комфортная лежанка, стол и несколько полок с тщательно подобранными книгами. Дальше располагался уютный камбуз, а за ним – кладовка с запасом консервированных обезвоженных продуктов, которого должно было хватить на год, Джимми всегда говорил, что больше я все равно не протяну, и заливался истерическим смехом. Ну что же. Хотя бы год в моем распоряжении имелся. Там же находилась компактная силовая установка, которая включала в себя аккумуляторы для освещения-отопления, а также электродвигатель с газовой установкой. В самом дальнем отсеке – рабочие ракеты и всевозможное оборудование, которое позволяло бы мне контролировать их откатку в производственные шлюзы. Возле главного отсека располагалось большое помещение с резервуарами для питьевой воды и кислорода. И вот, представьте себе, подле всего этого, рядом с таким погонометражом – книжные полки. Человек устроен невероятно. Одновременно с жизненно важными грузами он тащит бог знает куда, за миллионы миль, вместе с фотографией семейства, которого уже давно нет, свою библиотеку… это стильно, не так ли?
Все части моего нового дома были оснащены надежными амортизаторами, дабы ослабить мощные толчки, которых мы ожидали во время старта. Мне казалось, что в космосе я не буду ощущать движение, но запуск мог оказаться тяжелым испытанием не только для психики. Для того чтобы максимально ослабить влияние стартовых перегрузок, ракета состояла из двух частей: ореха и ядрышка. Все перечисленные мной помещения располагались в ее ядре. Между наружным и внутренним корпусами были установлены эти специальные гидравлические амортизаторы, частично нейтрализующие при запуске инерцию внутренней части ракеты. Кроме того, мое кресло перед пультом управления тоже было оснащено мощными амортизаторами и надежным страховочным конусом из ремней.
Судите сами, я сделал все возможное для обеспечения своей безопасности.
Во время последней ревизии мы с Джимми также проверили ракетные парашюты, которые, по моим расчетам, должны были значительно погасить скорость ракеты при вхождении в атмосферу Марса. После этого мне останется только катапультироваться, прихватив кислородный баллон, и благополучно опуститься на поверхность. Только-то!
Специальные комплекты парашютов разных диаметров были установлены в ряде отсеков снаружи по всей длине ракеты. Каждый из них прикреплялся к корпусу прочным тросом и запускался в действие с пульта управления. Я понимал, что больше половины их неминуемо разорвет в клочья, но оставшиеся должны были сработать!
Подошло время старта.
Мы с Джимми спустились, и теперь меня ожидало самое тяжелое испытание – немногословность прощания, когда чувства захлестывают и топят, а ты в них… ну как щенок слепой – в реке. Рабочие-мексиканцы никак не могли взять в толк, почему ракета направлена не в небо, если целью путешествия являлся «Марте», Марс по-испански. Наивные старатели были твердо убеждены, что я, пролетев немного, упаду в океан. Вот непременно упаду! Правда, многие сомневались даже в том, что ракета взлетит вообще. Улетать в окружении этих сомнений так же приятно для реализуемых амбиций, скажу я вам, как, осушив последний в жизни бокал мартини, прикусить соленую мякоть оливки.
Я поднялся по трапу на борт и, прежде чем закрыть за собой дверь, оглянувшись, увидел, как вся моя команда отъезжает в грузовиках, выполняя последнее желание идейного смертника, как назвал это руководитель курсов воздухоплавания из своей детской песочницы в Пасадене Джим Уилмор. Мерзавец такой. Умел старик поднимать настроение перед стартом. Распоряжение гласило: никто в момент старта не должен приближаться к зоне отбытия ближе чем на милю.
Таким образом, мое сумасбродство простиралось на целую милю. Найдите, у кого короче, учитывая обстоятельства. Ведь, строго говоря, я не знал, к каким последствиям могут привести мощные взрывы, сопровождающие запуск.
Моя дорогая тетя Софи обожала пугать меня в детстве неизвестным миром, который окружает всякого, кто оказался способен первый раз в жизни завязать свои ботинки.
О проекте
О подписке