Душераздирающий крик заставил содрогнуться выходящих из машины мужчин. Они испуганно устремили взгляды на увитую плющом стену дома. Человек, сидевший за рулем, попытался их успокоить, заверив, что ничего не случилось.
Давящая тишина окутала мрачный дом. Кроме птичьего щебетания и слабого шума моторов с прилегающей улицы, больше действительно ничего не было слышно. Алексею Ветрову теперь следовало беречь нервы. Его охватило смутное предчувствие, что в этот день, 11 сентября 1981 года, его не ожидало ничего хорошего на этой странной вилле.
Пятидесятидевятилетний Ветров уже глубоко пожалел, что добровольно сел в незнакомую машину. Для секретной американской службы ЦРУ увести его в самый разгар конференции во Франкфурте не составило никакого труда. Никто и не заметил, как двое мужчин заговорили с ним и куда-то увели. Темный лимузин с дипломатическими номерами на большой скорости мчался по скоростному шоссе, забирая вверх, по направлению к горному массиву Таунус. Они проехали развязку автомагистралей Эшборн и съехали на дорогу Кронберг – Оберурзель. Ветров неподвижно сидел на заднем сиденье, дверцы были заблокированы. За поездку похитители не произнесли ни слова.
Ветрову было ясно, что ему не вырваться из цепких лап штатовской разведки. Он сам работал в близкой к ЦРУ организации, редактором на американском радио «Свобода» в Мюнхене. Там он ежедневно вел борьбу с советской пропагандой и просвещал своих восточных слушателей, обрисовывая истинное положение вещей в Советском Союзе. Его религиозно-политическую передачу «Не хлебом единым жив человек» слушали миллионы советских людей, несмотря на глушилки. Может, дело безобидное, думал Ветров во время поездки, – в конце концов, ЦРУ имело право консультировать специалистов, подобно ему работавших на США.
Антикоммунистическая деятельность в эмиграции была для него эликсиром жизни и самым тесным образом связывала его с тестем, Василием Ореховым. Ветров появился на свет в Москве через пять лет после Октябрьской революции. Его семья преследовалась властями и была лишена гражданства, так что юность свою он провел в Латвии. Когда Красная армия заняла Прибалтику по пакту Гитлера – Сталина, семья вновь бежала – на этот раз вопреки своей воле – в гитлеровскую Германию, где Ветров присоединился к политической эмигрантской организации по освобождению России от коммунизма. За что был арестован гестапо и прошел через несколько концлагерей: Бухенвальд, Заксенхаузен, Дахау.
Ветров симпатизировал американцам. Именно они освободили его, еле живого от голода, в апреле 1945-го из лагеря Дахау. Неудивительно, что его еще многие годы мучили ночные кошмары – избиения садистов-надзирателей и расстрельные команды, которых он избежал лишь чудом. Однажды, не выдержав больше голода в концлагере, он съел слепленные из хлебных крошек шахматы соседа. Из деревянных щепок он смастерил себе крест, который прятал под одеялом. Крест спас ему жизнь – и с тех пор украшал маленький иконостас в его спальне.
В лагере Ветров всегда держался поближе к многочисленным арестованным православным священникам, они утешали двадцатидвухлетнего заключенного. В марте 1945-го он примкнул к группе заключенных, которые занимались прорицаниями французского предсказателя Мишеля Нострадамуса. Следующее пророчество распространилось среди узников концлагеря, как беглый огонь. Гитлер скоро проиграет войну.
Голодные дикие бестии перейдут через реки, большая часть поля битвы против Хистера, в железную клетку посадят Великово, дитя Германия ни о чем не догадывается.
Под Хистером (Истром), римским названием Дуная, подразумевался, конечно, Гитлер. Под бестиями – антигитлеровская коалиция. Под железной клеткой, в их интерпретации, имелся в виду бункер фюрера, из которого Гитлер никуда убежать уже не мог. Отчаявшиеся и измученные зэки повсюду искали искорки надежды.
Из автомобиля открывался впечатляющий вид на романтические горы Таунус с их характерными вершинными плато. Ветрову невольно вспомнился великий Иоганн Вольфганг фон Гете, двести лет назад странствовавший по этим местам. Поэт восторженно описывал живописный вид сверху на долину Майна среди предгорий Таунуса. Он провел в романтических лесах много часов и знал здесь каждую вершину, каждую долину, каждый ручеек.
На самой высокой горе, Большом Фельдберге, возвышалась самая странная радиовышка Германии. Когда Адольф Гитлер готовился к войне, ее снабдили стальным бетонным основанием. Позже здесь обосновалось ЦРУ, с помощью усиленных антенн прослушивавшее пространства далеко за «железным занавесом».
Через полчаса машина доехала до городка Кронберг в предгорьях Таунуса. Здесь и в соседнем Кёнигштайне жили супербогатые, зарабатывавшие свои деньги в финансовом квартале Франкфурта. Водитель свернул в лабиринт переулков и улочек с односторонним движением. Он остановился у необитаемой виллы эпохи грюндерства, выскочил из машины и открыл ворота.
Джордж Колт был офицером оперативного отдела Национального разведывательного совета – аффилированного органа ЦРУ. При ближайшем рассмотрении его лицо показалось Ветрову знакомым. Он вспомнил – этот разведчик был родом из Бельгии и состоял раньше на службе в резиденции ЦРУ в Западном Берлине. Русские эмигранты перенесли туда свою деятельность после войны. Свою освободительную борьбу они организовывали не без поддержки ЦРУ, поэтому Колт был желанным гостем в Комитете военных беженцев у русских эмигрантов на Гогенцоллерндамм, 62. И у Ветрова там был свой письменный стол. По секрету ходили слухи, что в штатовской разведслужбе никто лучше Колта не разбирался в ситуации в СССР.
Колт подстраховывал русских активистов в изгнании, когда они ночью, при особенно сильном западном ветре, запускали в воздух на немецко-немецкой границе в Рене или в Гарце газовые баллоны, до отказа нагруженные антисоветской литературой, которую они печатали в своих домашних мастерских. Баллоны незаметно пролетали тысячи километров в глубь территории Советского Союза. Потом специальное взрывное устройство взрывалось, и баллон разлетался на части вместе со своим политическим грузом над какими-нибудь населенными пунктами Центральной России. Прежде чем КГБ успевал конфисковать материал, любознательные граждане подбирали его с земли.
Колт знал, что подрывная литература должна была провоцировать беспорядки в Советском Союзе. Он также наблюдал, как неутомимые активисты вокруг Ветрова рассредоточивали вдоль границы передвижные радиостанции, чтобы на коротких волнах – несмотря на советские передатчики радиопомех – доставать до стран Восточной Европы и рассказывать правду людям за «железным занавесом». Советские спецслужбы мстили, пытаясь уничтожить лидеров эмиграции и взорвать их издательство во Франкфурте/Зосенхайм. Когда Вилли Брандт стал социал-демократическим федеративным канцлером и начал проводить политику разрядки по отношению к Советскому Союзу, по просьбе Кремля он запретил эмигрантам их деятельность, из-за чего впал в немилость у диаспоры.
Колт наконец улыбнулся. С несколько большим доверием Ветров последовал за разведчиком в глубь господского дома. Не успели мужчины войти в салон, как услышали телефонный звонок. Колт снял трубку и обменялся парой фраз с информатором, который доложил ему, что министр иностранных дел США Александр Хэйг подлетает к берлинскому аэропорту Темпельхоф, где его примет западногерманский коллега Ганс-Дитрих Геншер. Геншер также прибыл на американском самолете, поскольку немецкие не имели права подлетать к Западному Берлину. Хэйг, бывший до этого Верховным главнокомандующим НАТО, слыл в международных кругах крепким орешком. Именно по этой причине его назначили главным переговорщиком с Советами.
Американцы отдавали себе отчет, как сильно тяготила вновь вспыхнувшая холодная война федеральное правительство. Западная политика разрядки, начатая Брандтом и увенчавшаяся успехом благодаря учреждению Конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе, была разрушена после ввода советских войск в Афганистан в конце 1979 года. Шанс на немецкое единство скрылся за горизонтом. Запад ответил на советскую агрессию торговым эмбарго и бойкотом летних Олимпийских игр в Москве.
Колт извинился перед Ветровым за похищение. Время поджимает, а есть большая потребность поговорить.
– Вы, русские эмигранты, ведь отвергаете восточную политику правительства СДПГ? – этот вопрос был неожиданным для Ветрова. Почему его мнение было столь важно? Колт уточнил: – Западные немцы неблагодарны. После войны мы подняли их на ноги планом Маршалла. Результатом явилось экономическое чудо, благосостояние, товарное изобилие… И теперь они не хотят больше платить в общую военную кассу. Мы должны одни нести бремя вооружения, делать черную работу, защищать Европу! – Он настойчиво посмотрел на Ветрова и продолжил: – Вы должны помочь нам своей экспертизой! Может быть, немцы правы, полагая, что их политика разрядки и примирения, нацеленная на перемены, торговля с Советским Союзом рано или поздно приведут к демократизации тамошней политической системы.
– Нет, точно нет, – возразил Ветров, наконец понявший, что нужно службе информации. Он истово заверил собеседника, что русские эмигранты отвергают восточную политику немцев. Крайне подозрительным действиям немецкой экономики, которая вопреки всем американским предостережениям упорно развивает экономические отношения с СССР, должен быть положен конец более строгим эмбарго. Трубопроводно-газовый гешефт западногерманских фирм отдает предательством.
– Мы думаем точно так же! – похвалил его Колт. – Впрочем, население коммунистического восточного блока утрачивает свой страх. Внутреннее давление, требование соблюдения прав человека усиливается, западная демократическая модель становится все популярнее. Советская экономика дает осечку. Тамошние люди хотят свободы и такого же благосостояния, как мы. В Польше существует движение «Солидарность» – свободные профсоюзы.
Ветров усомнился в том, что рабочие на польских верфях способны взорвать коммунистический режим во всей Восточной Европе. Но Колт продолжал поучать:
– Исключительно из инстинкта самосохранения Кремль выпустит ведущих критиков режима на Запад. Так что политика перемен путем сближения принесла плоды. На военную интервенцию Москва больше не решится. Да, коммунистическая система распадается.
Ветров уже давно затаив дыхание следил за драматичными явлениями распада восточного блока. И во главе католической церкви теперь стоял польский папа, проповедовавший отработанному социализму христианскую религию в качестве альтернативной опоры.
– Вам это будет интересно, – произнес Колт и протянул своему гостю листок бумаги. Ветров бегло просмотрел текст и не поверил своим глазам. Он держал в руках предсказание, которым французский поэт Кокто много лет тому назад чуть не свел с ума его тестя. Однако после хорошо знакомых ему слов про Октябрьскую революцию следовал новый отрывок:
После этого из рода тех, которые так долго были бесплодными, выйдет один, начиная с пятидесятого градуса, который обновит всю христианскую церковь; и меж детьми заблудших и разделенных фронтов будет заключен великий мир, единство и согласие. Различными правительствами мир будет так спланирован, что поджигатель и ответственный воинствующей партии – она развилась на почве различия религий – будет прикован цепью в самой глубокой бездне. Королевство злого, который подражал умному, в конце концов будет объединено.
Агент ЦРУ явно наслаждался этим моментом смятения своего визави. Апокалиптический язык показался Ветрову таким многозначным, а с другой стороны, таким ничего не говорящим, что, наморщив лоб, он вернул листок Колту.
– В этом предсказании, – пояснил американец, – истоки которого ваши друзья во Франции утаивают от нас, папа Иоанн Павел II объявляется могильщиком коммунизма. Он родом из Польши, которая неоднократно исчезала из истории после раздела и оккупации – и поэтому «бесплодна». Его родной город – Краков, лежащий именно на 50-й параллели.
Ветров решил держаться сдержанно. Верит ли его похититель в эту чушь или хочет заманить его в западню? Почему он упомянул тайный французский орден? Осторожно, с полусерьезной миной он спросил:
– Если холодная война закончилась, Германия, скорее всего, вновь объединится?
– В предыдущем пассаже предсказания ведь черным по белому написано: Советский Союз будет мертв через 73 года, то есть если считать с октября 1917 года – через десять лет.
Ветров тоже с напряжением ждал этой даты. Правда, он сомневался в правдивости предсказания. Но если бы оно сбылось, это была бы сенсация.
Колт кивком подозвал его к себе:
– А что вы думаете, почему коммунистические спецслужбы совершили покушение на святого отца?
– Но не из-за пророчества ведь? – в ужасе отшатнулся Ветров.
Взгляд Колта посуровел. Потом он таинственно улыбнулся.
В помещении сохранилось совсем немного очень старой мебели. На потолке висела старинная люстра, пейзажи неизвестных художников украшали стены. На софе было достаточно места, чтобы присесть. Дверь стояла открытой, время от времени в коридоре прошмыгивали чьи-то тени. Говорили только по-английски. Колт рассказал гостю о месте их встречи: вилла была типичной резиденцией ЦРУ, главным условием которой была конспиративность. Даже немецкое ведомство по охране конституции не знало об этом укрытии. На секунду в его глазах блеснула веселая искра, но он тут же снова посмотрел Ветрову прямо в глаза и вытащил несколько фотографий из жилетного кармана.
Ветров застыл. На фото он узнал самого себя. Снимки были сделаны на конспиративной встрече с его кузеном Павликом, под каким-то предлогом выехавшим из СССР. Они встретились вообще впервые в 1976 году в австрийском Инсбруке во время зимней Олимпиады. Место встречи они держали в строгой тайне, чтобы уберечь Павлика от преследований на родине, поскольку КГБ запрещал советским посетителям спортивного мероприятия любые контакты с западными гражданами.
Ветрова охватила паника, когда Колт стал вытаскивать другие фотографии. Все они были проколоты. На одной Павлик был снят входящим в Электромеханический научно-исследовательский институт на Измайловской в Москве. Этот институт был секретной лабораторией, ни один посторонний не мог туда случайно войти. Фотографировали явно из машины. Почему за Павликом велась слежка? И кем – ЦРУ или КГБ? Почему Павлик не заметил своих преследователей, почему не смог избавиться от хвоста? У него же были четкие инструкции на этот счет. В любом случае Павлик был в величайшей опасности.
Ветров передал тогда Павлику на конькобежном стадионе, как ему казалось, незаметно, как в шпионском триллере, пакет с цифровым носителем из таинственного черного ящика из Форта Беар. Павлик всю свою жизнь занимался бинарной цифровой техникой с применением алгебры переключательных схем. Он был именно тем человеком, который мог помочь французам.
Вернувшись в Москву, он с помощью микроконтроллера попытался расшифровать логические компоненты на уровне файла и состоящего из миллиардов транзисторов запоминающего устройства неизвестного прибора. Павлику приходилось работать ночами, чтобы ему никто не мешал. После бесконечных лабораторных опытов по изобретенной им лазерной технологии и с помощью йодсодержащей паровой струи он наконец добился желаемого результата. Отдельные части карт памяти стали читаемыми.
По секретному каналу Павлик известил родственника, что ему удалось расшифровать черный ящик. Записи команды кокпита теперь можно было хотя бы частично реконструировать. Ветров незамедлительно передал эту сенсационную новость дальше. В Форте Беар той ночью выстрелили три бутылки шампанского.
И вот теперь Павлику грозило обвинение в шпионаже в пользу Запада, а может, и расстрел. И Ветров рисковал головой и мундиром. ЦРУ легко могло обвинить его в агентурной деятельности на Советский Союз. Он вытер холодный пот со лба. Потом сжал руками голову, мучительно размышляя, как избавиться от американцев.
Колт внимательно наблюдал за Ветровым. Снова зазвонил телефон. Голос на другом конце провода звучал нервно. Он сообщил о тяжелых эксцессах в Западном Берлине. Движение борцов за мир, в первую очередь недавно возникшая партия зеленых, призывало к массовым демонстрациям против американских ракет на немецкой земле. На Курфюрстендамм бушевали уличные бои с полицией.
– Такая же ситуация, как во время студенческих беспорядков шестьдесят восьмого года! – голос связного агента из Западного Берлина буквально срывался.
О проекте
О подписке