Ступень под номером двести восемь была выгнута вниз, и он едва не сорвался вниз. Гоша начал считать ступени, когда спустился, как ему показалось, уже достаточно глубоко, чтобы коснуться дна. Дна чего – конечно, авианосца. Если у него было дно. Все, что имеет форму посудины, имеет дно. Как и терпение людское. И вот, насчитав двести семь ступеней, он исчерпал свое терпение до дна.
– Это глупо! – вскричал он. – Глупо! Нельзя спускаться так долго!
И в этот момент лестница качнулась, словно кто-то, стоящий внизу, взялся за нее обеими руками и изо всех сил качнул…
Странный гул пронесся мимо Гоши и ушел вниз, как в бездонную трубу.
«Эхо!» – пронеслось в голове его, и он, понимая, что взглянуть на часы нельзя, начал считать вслух.
Он ждал возвращения шума снизу. Эхо не могло не вернуться. Но планам его не суждено было сбыться. Где-то высоко над ним раздался еще один звук. Металлический скрежет, который затих так же неожиданно, как и возник. Теперь считать секунды не имело смысла. Ушедший вниз второй звук встретился с первым, и они поглотили друг друга.
Вытянув в сторону руку, он прикоснулся к стене. Металлическая поверхность, холодная и сухая.
Ступив на выгнутую ступень, он почувствовал, как нога соскользнула, и он пошел вниз, в темноту…
Руки его уже не слушались. И поэтому Гоша не понял, как случилось, что, когда он открыл глаза, обе его ступни по-прежнему твердо стояли на ступенях, а руки сжимали ступени так, что разжать их мог только он сам.
У него не было с собой ни спичек, ни предмета, который, когда бы были спички, можно было ими зажечь. Гошу окружала темнота, которая бывает в засыпанном землей гробе. Никогда раньше не страдавший клаустрофобией, он вдруг почувствовал, как неуверенно стукнуло сердце. Словно засомневавшись, есть ли смысл работать дальше. И ноги сразу стали ватными, а руки – словно он отлежал их во сне.
Гоша понял, как глупо сейчас его присутствие на Земле. Или – в ней… Он твердо стоит на ногах, он удерживается руками, но стоит расслабиться – и полетит вниз.
Как далеко – вниз?..
В тоннеле было, в отличие от нижней палубы, прохладно, но запах – его невозможно было спутать ни с каким другим – проржавелое железо и засохшее, покрывшееся пылью машинное масло. Гоше вдруг подумалось, что он до сих пор в метре от расположенного над его головой люка, и по мере того как он спускается, лестница на такое же расстояние поднимается. Чтобы избавиться от наваждения, он поднял руку. Пустота. Он шагнул наверх. Пустота. Еще десять шагов наверх. Вытянул руку – пустота.
Хотя не факт. Он может быть в пяти метрах под люком, и когда он поднимается, лестницу, наоборот, опускают…
– Я потерял над собой контроль, – твердо сказал Гоша. Прижав лоб к куску арматуры, он минуту стоял неподвижно.
– Но у всего есть начало и есть конец.
Третьей фразы от себя ему пришлось ждать только через четверть часа.
– Ты боишься идти вниз… Подумай над этим конструктивно. Лестницу делали люди. Лестница – не луч света. Но и тот имеет свой конец. Возможно, ты стоишь в пяти метрах над тем местом, где она заканчивается. Так разумно ли подниматься при этом наверх?
Он наконец-то озвучил то, над чем думал четверть часа – Гоша хотел подняться.
Но вместо этого стал решительно спускаться вниз.
«Макаров увидел травинку во рту Комика. Действительно, где он ее взял? Люк задраен, значит, есть еще выход. И те люди, что хотели убить Макарова, прошли именно через это «окно»…»
Четыреста пятьдесят ступеней…
Что-то тяжелое медленно, но уверенно забралось на его плечо. Вскрикнув. Гоша сбил это «что-то» рукой. Теперь он не спускался, а «срывался» вниз. Рискуя сбить очередность перестановки рук и ног, он почти полностью отдал себя гравитации. Никогда не боявшийся стесненных пространств, он четверть часа назад испытал приступ клаустрофобии. Не относящийся брезгливо к насекомым, только что содрогнулся от изоптерофобии.
Пятьсот шестьдесят пятая…
– К черту фобии! – и Гоша заставил себя рассмеяться. Он слушал свой смех и чувствовал, как непослушны губы. Ему часто приходилось смеяться через силу, но еще ни разу он не ощущал такую беспомощность губ. – Поговорим о перемещениях во времени…
Ему нужно было о чем-то говорить. Отправив фобии к черту, он обрел еще одну. Теперь он боялся, что путь его бесконечен. Но научного названия такому страху он не знал.
Пятьсот девяносто третья…
– Предположим, мы странствуем во времени… – прохрипел он и прислушался к своему голосу. Он его не узнал. И с этого момента решил себя не слушать. Главное – говорить… – Предположим, в нашем распоряжении есть коридор, сквозь который можно пройти за считаные секунды. И пусть два его воронкообразных устья «А» и «Б» расположены в пространстве рядом. Иначе и быть не может – только рядом… Мы привыкли к скорости Земли, и если Остров разогнать до скорости света, нас размажет по его поверхности. Поэтому, чтобы начать перемещаться во времени, мы должны войти в коридор. И уже там, обретя новые свои свойства в новой обстановке, переместиться… Устья «А» и «Б» должны быть рядом, иначе мы не смогли бы вернуться обратно…
Шестьсот сороковая.
– Итак… Устье «А» остается на месте, а «Б», в коридор которого мы входим, разгоняется до скорости света… А потом мы вместе с этим коридором резко очерчиваем петлю и тормозим у устья «А»…
Гоша остановил спуск. Если бы был хотя бы ничтожный источник света, можно было бы увидеть, как блеснули его глаза.
– Так вот отчего нас словно ветерком обносит в безветрие!.. В этот момент мы не начинаем движение, в этот момент мы, очертив круг, возвращаемся к устью «А»! И остановка происходит так неожиданно, что нас словно обдувает ветром!
Гоша почувствовал озноб и снова заставил себя засмеяться.
– Боже мой, если бы в этот момент мы не находились в устье «Б», нас разнесло бы на атомы…
Семьсот восьмая…
Гоша словно позабыл, где находится. Он спускался. Не забывая считать ступени, он в то же время беспрестанно говорил, пытаясь отвлечь себя от неизвестных ранее страхов.
– Мы очертили петлю во времени со скоростью света и вернулись назад или же, напротив, перенеслись вперед… – сейчас он был похож, если не принимать во внимание обстоятельства и внешний вид, на лектора в привычной аудитории. – И в этом случае за счет эффекта замедления времени на движущемся теле по сравнению с неподвижным… для нас пройдет меньше времени, чем для устья «А», где жизнь идет привычным чередом… При этом, чем выше наша скорость и чем дольше Остров движется в коридоре, тем больше будет разница времен между ними…
Гоша остановился и зацепился локтем за ступеньку. Погруженный в рассуждения, он настолько «отвлекся» от страха, что вторая нога его фривольно болталась над пустотой, и он даже придавал ее движению осмысленный рисунок.
– Таким образом…
Он и позабыл уже, когда в последний раз произносил эту фразу. Так давно это было, что он почти физически ощутил отсутствие в руке кубика мела.
– Таким образом, опираясь на теорию Эйнштейна, мы можем вернуться на Острове во времена Колумба или, наоборот, оказаться в двадцать третьем веке… С ума сойти. Но кто здесь не полоумен?
– Восемьсот тридцать девятая… Интересно только вот что… Мы оказываемся постоянно в лете… Ни разу не очутившись в зиме… Хотя…
На этот раз он рассмеялся уже невольно и искренне…
– Ты глуп!.. Здесь никогда не бывает снега! Как далеко назад или вперед ни переместился бы Остров, он никогда не меняет своего географического положения! Что руководит этим? Людская воля или особенность Острова, не связанная с разумом?
Он спустился вниз еще на пятьдесят ступеней.
– Что я вообще знаю об уравнениях Эйншейна? Почти ничего… Мне лишь известно, что в них четырехмерное пространство существует в двух экземплярах. И экземпляры эти соединены друг с другом «окном». Это «окно» невидимо, никто не знает, где оно находится… Быть может, за свою жизнь я прошел мимо него пятнадцать раз. Я ходил в метре от «окна», оставаясь в своем мире. Но если бы шагнул в него, угадав, то оказался бы в другом мире. Похожий на мой и причастный только ко мне, но некоторое время назад или некоторое время спустя… А чтобы вернуться, я должен снова выйти через «окно». И Эйнштейн уверяет, что это может быть вовсе не то «окно», в которое я заходил… – помолчав, он смущенно кашлянул. – Мне нужно спускаться. Иначе я одурею окончательно.
Насчитав еще сто ступеней, Гоша снова оплел ступеньку руками.
– Остров движим разумом. Иначе быть не может. И мы все – почти три десятка людей, ступив с палубы «Кассандры» и сев в лодки, в какой-то момент оказались в устье «Б». Пронеслись сквозь время и высадились на Острове…
Помолчав, он добавил:
– Острове, которого нет… Где-то там, наверху, есть «окно» с устьем «Б». И оказавшись в нем, можно переступить через время. И вернуться… Вот почему мы не увидели «Кассандру», когда растворился туман. Мы просто перенеслись во времени. И в тот момент, когда на Острове прозвучал первый вопрос: «Где «Кассандра»?», – она или полста лет уже гнила в водах Желтого моря, или только появилась на чертежах какой-нибудь голландской верфи.
Гоша спустился еще на сто ступеней.
– Между ступенями – пятьдесят сантиметров. Это значит, что я спустился под землю на глубину пятьсот сорок пять метров. Мне нужно немножко отдохнуть. Потому что сейчас я спустился на пять метров ниже высоты Останкинской башни. Если, конечно, русский язык допускает такую постановку факта…
И он почувствовал, что волосы его, как при сквозняке, шевельнулись.
– Хотя, есть ли она сейчас вообще, башня Останкинская?..
Он покусал губы и отвлек себя от внезапно нахлынувшего непреодолимого желания разжать пальцы и сделать шаг назад.
– Остров только что вышел из носителя – устья «Б», и я вошел в устье «А». И сейчас стою на долбаной лестнице в ту минуту, быть может, когда совершенно голый банкир Ван дер Шельк накладывается на совершенно голую Мату Хари. – Втянув воздух носом, Гоша почесал щеку. – Странно, что меня это не возбуждает.
Пальцы на руках будто помертвели. Они не слушались его. Ему хотелось просто расслабить руки и упасть.
Такое уже однажды было. Было… Но тогда падение означало свободу. Падение здесь означает смерть. И он, стиснув зубы и нащупав ногой следующую ступень, продолжил спуск.
С этого места авианосец выглядел как детская игрушка.
Люди настолько устали, что идти дальше уже не могли. Они лежали на земле и дышали, как загнанное стадо.
– Макаров… ты говорил, что этот авианосец – атомный?..
Дженни подползла к Макарову сразу, едва он приказал остановиться. Около минуты она, выравнивая дыхание и уткнувшись ему лицом в плечо, просто лежала. Сам Макаров держал голову на руке Левши. Он тащил его, и, когда они рухнули на землю, их положение относительно друг друга не поменялось. У них не было сил, чтобы сделать это. Питер устал, кажется, меньше всех. Для него это было простой пробежкой на два километра.
– Да, это атомный авианосец.
– Если в его трюме взорвется тонна взрывчатки…
– Не одна тонна, Дженни, а четыре… Те, кто спланировал взрыв, ставили целью одну из двух мне известных: уничтожить судно или уничтожить Остров. Если атомный реактор на судне в рабочем состоянии, то эта пробежка была напрасной.
Он посмотрел на Дженни.
– Почему? – спросила она, хотя знала почему.
– Потому что, если реактор взорвется, нам уже не нужно будет составлять очередь для похода на водопад для набора воды.
Левша ухмыльнулся и с закрытыми глазами поинтересовался:
– Вот ты, Макаров, как военный человек… Скажи-ка нам, что нужно делать, если реактор взорвется?
Поднявшись, Макаров развернулся лицом к судну.
– Нужно лечь и вытянуть руки вперед, чтобы раскаленные капли автомата не испортили казенные сапоги… – он посмотрел на часы. – Двадцать секунд.
– Какие сапоги? – заволновалась Дженни и похлопала Левшу по плечу. – Эй, о чем он говорит?!
– Это он так шутит. Военные, они вообще склонны к имбецильным остротам.
Макаров повернулся и крикнул громко, в уверенности, что его слышат все:
– Лягте все ногами в сторону авианосца! Закройте головы руками! Питер, я что сказал?!
– И все? – спросила беременная девушка, которая плохо понимала суть происходящего и которая передвигалась только за счет того, что ее захлестывал адреналин. – И – все?!
– Простите, забыл! – с бледным лицом проговорил Макаров. – Молитесь!
О проекте
О подписке