Потянулись долгие дни реабилитации. Трефилов разрешил Ивану вставать, потом потихоньку выходить из палаты и гулять по светлому, чисто вымытому больничному коридору.
– Только без фанатизма, – наказал он ему, – чуть-чуть походили и в постельку, отдыхать.
Иван послушно делал все, как велел завотделением. Минут пятнадцать медленно прогуливался мимо лавочек и кадок с цветами, заглядывал к сестричкам в процедурную, не спеша доходил до буфета, беседовал с буфетчицей бабой Зиной, сухонькой и бойкой старушкой, относившейся к нему с жалостливой симпатией. Муж бабы Зины спился и помер, и она сочувствовала всем больным в отделении, которые страдали от такого же пагубного пристрастия. Выслушав от нее, что пьянство страшный грех и доведет его до могилы, а также получив стакан теплого какао с восхитительно вкусной пенкой, Иван тем же путем шел обратно. Добравшись до палаты, он забирался под одеяло и дремал, а проснувшись, слушал новости или, без особой охоты, играл с Серегой в любимого им «дурака».
Недели через две Иван окреп настолько, что рискнул спуститься вниз и в сопровождении Сереги вышел во двор. По-прежнему ярко светило солнце, стояло чудесное сентябрьское утро. Они немного отошли от крыльца туда, где за асфальтовой дорожкой начинался парк. Листва только-только начала желтеть, а трава еще вовсю зеленела. На большой, обнесенной кирпичами клумбе пышным цветом разрослись охряно-рыжие бархатцы, окутывая воздух характерным терпким ароматом.
Иван и Серега сидели на скамейке под высоким, раскидистым кленом и молчали, блаженно подставив лица под ласковые солнечные лучи.
– Вот видишь, как все складывается, – сказал наконец Серега. – Уже гуляешь. Тебя еще раньше меня выпишут. Вот увидишь.
Иван кивнул в ответ, продолжая молчать. Он думал о том, что совсем не хочет выписываться отсюда. Тут хоть люди вокруг. Кормят сносно. Медсестрички приветливые, если и колят уколы, то не больно. Опять же, Серега рядом, пусть и невеликого ума человек, а тоже живая душа. А дома что? Снова пустота, мысли о Нине да жажда выпивки…
Они еще посидели немного и поднялись в палату. Через полчаса зашел Трефилов.
– Сюрприз! – Он по обыкновению был весел и полон энергии.
Распахнул дверь пошире, и Иван увидел Машу. Та стояла на пороге и смотрела на него, на глазах блестели слезы.
– Папа!
– Доченька! – Иван вскочил, позабыв, что двигаться ему нужно очень осторожно, и тут же охнул от боли.
– Тихо-тихо, – бросился к нему Трефилов. Бережно усадил на постель. – Сюрприз сюрпризом, а беречь себя необходимо. Подойдите, – велел он Маше.
Та приблизилась к кровати, стояла молча, теребя в руках белый носовой платочек.
– Машенька. – Иван протянул руки к дочери.
Она осторожно наклонилась и поцеловала его в щеку.
– Выглядишь молодцом.
– Когда ты приехала? – Он не верил своему счастью.
– Вчера.
– Юленьку привезла?
– Нет. Джулия с отцом. У него отпуск, и он повез ее к своей родне.
– А разве я не родня? – робко уронил Иван.
– Пап, не надо, не начинай, – попросила Маша. – Там у них свои законы. Приходится подчиняться.
– Ну хорошо, хорошо. – Иван испугался, что она сейчас уйдет. – Сядь, посиди со мной.
– Конечно.
Она придвинула стул и села.
– Ты зачем прилетела?
– К тебе. Боря написал, что ты в больнице. Я сразу взяла билет.
Он смотрел на нее и не мог наглядеться. Красавица. Лицом в него, а обликом все равно в мать. Только бледненькая да худая. Но все равно хороша, глаз не оторвать.
– Как… как мама умерла? – тихо спросила Маша. – Мучилась она?
– Нет, – твердо ответил Иван. Незачем дочери знать правду о бессонных ночах, уколах, искусанных губах. – Нет, – повторил он, – просто уснула. Тебя перед смертью вспоминала. Не дождалась вот…
Маша вздохнула, из глаз ее полились слезы.
– Ну что ты, ну не надо, не плачь. – Иван обнял ее и прижал к себе, точно ребенка. – Я тебя… я так тебя люблю. Хочешь, бросай свою Америку, приезжайте сюда с Юлей, будем вместе жить. Семьей.
Маша улыбнулась сквозь слезы и покачала головой. В дверях показался Трефилов.
– На первый раз хватит, я думаю. Тем более сейчас не время для посещений. Завтра придете.
Маша послушно встала. Поцеловала отца еще раз и вышла из палаты. Серега, заинтригованный, глядел на Ивана.
– Дочка?
– Дочка. Из Америки прилетела.
– Ух ты! Круто. Красивая у тебя дочка. Жена, наверное, тоже была красивая.
– Да, – коротко ответил Иван.
Его грызли обида и тоска. Почему Маша не могла привезти Юльку? Почему не приехала похоронить мать? Где, когда они с Ниной сделали промашку, воспитали детей, которым теперь не нужны? Вроде ни в чем им не отказывали, водили в музыкалку, нанимали англичанку, зимой бегали всей семьей на лыжах, летом отдыхали на море. Отчего же эта отчужденность и равнодушие?
– Андреев, на укол! – крикнула из коридора сестричка Соня.
Иван медленно и тяжело встал.
– Ни пуха ни пера, – напутствовал его Серега.
В коридоре Иван наткнулся на Трефилова.
– Ну как, рады? – весело спросил его тот.
– Рад, – угрюмо ответил Иван. Доктор посмотрел на него с удивлением.
– Что-то непохоже. А я вам уколы прописал, витамины, поддерживающие иммунитет. Давайте-ка, Иван Павлович, поправляйтесь, нечего у нас залеживаться. Другим тоже нужно.
Иван что-то буркнул в ответ и пошел в процедурную.
– Работайте кулачком, – велела ему энергичная кудрявая Соня и туго затянула жгут на Ивановой руке. – Сейчас будете как новенький, – сказала она и ловко вколола иголку ему в вену. Было не больно, но чуть-чуть неприятно. – Ну вот, – она выдернула шприц, смазала место укола ваткой, пропитанной спиртом, и заклеила пластырем, – порядок. Завтра утром еще один.
– И сколько всего?
– Пока десять дней. А там, как доктор скажет.
– Понятно.
Иван покинул процедурную. Ему показалось, что чувствует он себя значительно бодрее. Идти во всяком случае было легче, и Иван вдруг ощутил, что проголодался. Он добрался до палаты и, достав из холодильника свои нехитрые припасы, соорудил бутерброд с сыром. Сходил в столовую, налил себе кипятка, заварил чаю и, вернувшись, с удовольствием принялся за еду. Серега, глядя на него, тоже захотел подкрепиться.
Они сидели, чаевничали и говорили за жизнь. Иван чувствовал, как обида на Машу постепенно проходит, уступая место радости, что она тут, в Москве, все-таки приехала, не бросила его в трудную минуту. Серега рядом уютно жевал бутерброды, и Иван невольно разоткровенничался, стал рассказывать ему про Нину, про то, как они познакомились, как жили, как внезапно и грозно вмешалась в их жизнь неумолимая болезнь. Серега внимательно слушал, время от времени поскребывая щетинистую щеку и сочувственно кивая.
С этого дня Иван стал медленно, но верно идти на поправку. Серегу вскоре выписали, и Иван каждое утро гулял один в больничном парке. Маша приходила ежедневно, приносила полные сумки продуктов, благо Трефилов расширил строгую Иванову диету и разрешил ему питаться разными вкусностями.
На место Сереги положили новенького, пожилого лысого мужика с панкреатитом. Лысого звали Николаем, дружелюбием Сереги он не отличался, целыми днями лежал в кровати и смотрел спортивные передачи на планшете или разгадывал кроссворды. Его навещала жена, полная, румяная женщина, пахнущая крепкими до приторности духами. Она подолгу сидела в палате, что-то шептала мужу на ушко и тонко визгливо хихикала. После ее ухода в воздухе долго витал резкий, тошнотворно-сладковатый запах. Ивана они оба раздражали непомерно. Он еще острей чувствовал свое одиночество и старался уйти из палаты и не возвращаться как можно дольше.
Сентябрь меж тем подошел к концу, зарядили дожди, листья кленов покраснели и начали опадать. Однако Иван все равно шел на улицу. Маша подарила ему зонт, красивый, дорогой, черный с перламутровой тростью, и он часами прогуливался по аллее, топча ботинками золотисто-багряную листву и разглядывая покрытое тучами небо. Для тех же моментов, когда дождь переставал, Иван облюбовал скамейку недалеко от своего корпуса, крепкую, недавно выкрашенную в зеленый цвет. Это была та самая скамейка, на которой они когда-то сидели с Серегой. Теперь Иван сидел тут один и с интересом наблюдал за жизнью больницы. Мимо проходили больные, особенно много их было почему-то из травматологии – все в гипсах и повязках, с костылями и палками. Днем в обед пробегала стайка симпатичных медсестер, и Иван даже запомнил некоторых по именам. Ближе к вечеру по аллее шли врачи, закончившие дежурство. Они направлялись к стоянке, где были припаркованы их автомобили. Постепенно Иван привык к своему занятию, оно было для него сродни кино и здорово отвлекало от тягостных мыслей…
А потом неожиданно наступило бабье лето. Дожди прекратились, на небе не было ни единого облачка, клены приосанились и передумали терять листву. В один из таких дней к Ивану пришла Маша, и они долго сидели на скамейке, говорили обо всем – о Нине, о Юльке, о Машином детстве.
– Ты только не спеши уезжать, – попросил ее Иван. – Побудь еще немного. Потом ведь неизвестно, когда сподобишься.
– Я не уезжаю, – успокоила его Маша. – Дождусь, пока тебя выпишут.
При мысли о выписке и возвращении в пустую квартиру Ивану снова стало тоскливо. Маша ушла, а он продолжал сидеть на скамейке, и в голове у него были невеселые мысли…
– У вас не занято? – Приятный женский голос вывел его из раздумья.
Иван поднял глаза – прямо перед ним стояла женщина, примерно его ровесница или чуть младше. Она была одета в длинный цветастый халат, поверх него – небрежно наброшенная куртка, на ногах уличные туфли без каблука. Лицо у женщины было миловидным, но бледным, под глазами тени, а сами глаза редкого зеленого цвета. Все это Иван успел рассмотреть в одно мгновение, так как незнакомка стояла совсем близко.
– Садитесь, конечно. – Он на всякий случай подвинулся, хотя сидел и так с краю.
Женщина села, закинув ногу на ногу и уронив на колени изящные худые руки с длинными, красивыми и хрупкими пальцами.
– Гуляете? – спросила она Ивана чуть погодя.
– Да, сижу вот.
Он ощущал неловкость и одновременно какое-то странное возбуждение. Незнакомка была явно интересной внешне, в ней чувствовались порода и шарм. Этого никогда не было в Нине, хорошенькой от природы, но простоватой, курносой и широкоскулой. Иван боялся таких женщин, они были ему непонятны и вызывали смущение.
– Правильно делаете, что гуляете, – проговорила незнакомка, – скоро погода испортится и придется целый день сидеть в палате, а там страшная духота.
Голос у нее был совсем молодой, низкий и необычайно волнующий. Иван, видя такое расположение со стороны дамы, немного осмелел.
– А вы тоже пациентка? – спросил он, стараясь не смотреть так уж в упор на ее правильное, точеное лицо.
– Да. Лежу вон там, – она махнула рукой в сторону соседнего корпуса, – надоело до смерти. Домой хочу.
– А с кем вы дома живете? – неожиданно для себя вдруг спросил Иван.
– Одна живу. С мужем разошлись уже десять лет как.
– Жаль, – проговорил Иван, чувствуя, что ему вовсе не жаль, что у незнакомки нет мужа, а наоборот, этот факт его радует.
– Мне кажется, нам нужно представиться, – сказала женщина и улыбнулась, обнажая чудесные ровные и белые зубы. – Лидия.
Она протянула Ивану тонкую кисть. Он бережно пожал хрупкие пальчики и произнес:
– Иван, – подумал и затем прибавил: – Иван Павлович Андреев.
– О, как официально. – Лидия тихо засмеялась. – А я Лебедева. Лидия Лебедева.
– Очень приятно. – Иван вдруг понял, что улыбается. Кажется, он улыбался впервые после смерти Нины. Впервые за почти полгода.
– Правда, красиво здесь? – спросила Лидия и кивнула на золотые листья клена под ногами.
– Правда, – серьезно согласился Иван. Его разбирало любопытство, и он спросил, поколебавшись: – Сколько вам лет, Лидия?
Она взглянула на него, и в глазах ее было кокетство.
– А вас разве не учили, что женщину неприлично спрашивать о возрасте?
– Такой женщине, как вы, ничего не повредит. Вы… очень красивая, Лидия… Лида, можно так?
– Конечно, можно. – Она подумала и добавила: – Мне сорок пять.
– Я бы не дал вам и сорока, – сказал Иван.
– Спасибо. Приятно слышать.
– Когда вас выписывают? – Он вдруг забеспокоился, что Лидия выглядит вполне здоровой, не считая бледности, и завтра ее может уже не быть в больнице. Она вздохнула:
– Не скоро. Проклятые анализы. Гемоглобин никак не хочет подниматься.
– У меня тоже, – сказал Иван и засмеялся.
Она тоже засмеялась.
О проекте
О подписке