Выбирая пациента, с которым можно было поговорить, я остановился на единственном, кто находился на амбулаторном лечении: здоровяке на велотренажере.
– Здравствуйте, – сказал я, слегка постучав в стеклянную перегородку, отделявшую палату от остального пространства в отделении. Мужчина перестал крутить педали и снял наушники. Он был латиноамериканцем сорока с небольшим лет с обритой головой, а его палата была завалена книгами, журналами и клочками бумаги, исписанными от руки. Коренастый, с накачанной грудью и широкими плечами, он выглядел словно бывший полузащитник. Судя по всему, здоровяк находился здесь уже довольно давно.
– Привет, – продолжил я, зайдя в палату. – Я…
– Один из новеньких.
– Да.
– Бенни Сантос, – сказал он, протянув ладонь. – Очень приятно.
Мужчина говорил тихо и не спеша, а его рука оказалась на удивление мягкой. В отличие от остальных пациентов, Бенни был не в больничной рубашке: на нем была футболка «Нью-Йорк Джайентс» и джинсы.
– Я один из новых врачей, – объяснил я, намеренно избегая слова «интерн».
– Добро пожаловать.
Заметив лежащий на кровати блокнот, я замялся, пытаясь придумать, как спросить у этого крупного, здорового на вид мужчины, почему он оказался в отделении интенсивной терапии.
– Что я здесь делаю?…Это тебя интересует? – сказал Бенни, ухмыльнувшись. Он говорил настолько тихо, что мне приходилось наклоняться, чтобы расслышать слова.
– Да.
– Нужен новый моторчик, – объяснил он, показывая на свою грудь.
Нам было слышно, как снаружи один из старших врачей проводит вечернюю экскурсию для группы студентов-медиков. «Многие из пациентов в этом отделении, – говорил он, – из числа более чем пяти миллионов американцев, живущих с сердечной недостаточностью – состоянием, при котором сердце не справляется с перекачиванием крови по организму».
В США алгоритмы распределения донорских органов отличаются от штата к штату, но везде пересадку приходится ждать одинаково долго.
– Это я, – жизнерадостно сказал Бенни, – гвоздь программы.
«Кровь не попадает в достаточном количестве в нуждающиеся в ней органы, – продолжал врач, – и жидкость постепенно скапливается в легких, в то время как почки и печень постепенно отказывают. К этому времени их уже не спасти никакими лекарствами и диетами. Только пересадка».
– Я здесь уже несколько месяцев, – тихо признался Бенни. – Просто жду.
Я подумал о том, как провел последние несколько недель: вечеринки в честь окончания учебы, переезд в Манхэттен, вводные занятия.
– Тяжко, – сказал я. С другой стороны, он был в достаточно стабильном состоянии, а это означало, что мне нужно было переживать о меньшем количестве пациентов.
– Пытаюсь пролезть в список на трансплантацию, – пояснил он. Во время обходов больниц, когда я сам еще был студентом, мне рассказали, по какому сложному алгоритму распределяются донорские органы. В каждом городе эти алгоритмы имели свои особенности, однако среднее время ожидания нового сердца составляло чуть больше 150 дней. К сожалению для Бенни, все шло к тому, что он станет статистическим выбросом.
– А что вы слушаете? – спросил я. Это было ошибкой. Я хотел наладить общение, но обсуждение музыки – мое слабое место. В колледже меня однажды высмеяли в общежитии, когда я сказал, что Goo Goo Dolls[24] играют саундтрек к моей жизни.
– Бэйбифейса[25], – ответил он. – Нравится?
– Не то чтобы очень.
– Ладно, ничего страшного.
– «Судья Джуди», с другой стороны, – добавил я, показав на телевизор, – вполне.
Он улыбнулся, и мы оба подняли голову к экрану.
– Да, она супер. Очень мудрая.
Я наконец разжал челюсть и уселся на край кровати.
– Ее называют Белой Опрой[26], – сказал я.
Бенни сморщил лоб от стука молотка Джуди:
– Кто ее так называет?
– Разве не называют?
– Не думаю, – сказал он. – Определенно нет.
Бенни выглянул в окно на Генри-Гудзон-Паркуэй, где стояла многокилометровая пробка.
– Я очень ценю, что вы, ребята, ко мне заходите время от времени, чтобы проверить, как у меня дела, потрепаться и все такое.
– Разумеется.
– Знаешь, ко мне раньше заходила одна из твоих коллег. Каждый день сидела у меня по пятнадцать-двадцать минут. Мы разговаривали о Библии, болтали про музыку, про все подряд.
– Это замечательно.
– Как-то раз она работала в выходные. Я был подавлен, и она сразу это поняла. Мы смотрели в окно, прямо как сейчас с тобой, и она стала говорить, что в выходные обычно случается больше аварий. Пьяные водители, на дорогах больше людей, все в таком духе, понимаешь?
Я кивнул.
– А потом она улыбнулась и сказала: «Каждый пьяный водитель, каждая возвращающаяся с пляжа семья… могут стать вашим донором». Каждая авария увеличивает мои шансы на новое сердце.
Он повернулся и посмотрел на меня.
Я не знал, какую реакцию он ждал, так что ответил:
– Полагаю, можно и так сказать.
Он нахмурился:
– Ужасно такое говорить!
– Да, ужасно такое говорить.
От стыда я залился краской.
– Она хотела как лучше, – сказал он, взглянув на меня с улыбкой, – но ее уж точно никто не стал бы называть Белой Опрой.
– Новый пациент вроде как в порядке, – сообщил Байо про Гладстона несколько минут спустя. Он взял два стула и отвел меня в дальнюю часть отделения: – Скоро приедет его жена. Пациента нужно немного растормошить, так что стоит снять его с седативных.
– Понял, пойду назначу.
– Я уже обо всем позаботился. Ладно, давай поиграем в одну игру.
Наш последний разговор закончился тем, что мне в лицо прилетела измазанная дерьмом рубашка. Я содрогнулся при мысли о том, во что может вылиться очередная его «игра».
– Уже через год ты станешь руководить реанимационными мероприятиями в случае остановки сердца у пациента. Десятки врачей в маленькой палате будут смотреть на тебя в ожидании указаний вокруг безжизненного тела на кровати. В этом году для тебя все просто – требуется лишь делать непрямой массаж сердца, брать кровь или ставить капельницу. Но на следующий год ты будешь за главного.
– Замечательно, – сказал я и обмяк. В медицинской школе особо не рассказывали, как руководить реанимацией пациента с остановкой сердца. Пожалуй, правильно делали – от одной только мысли об этом многим из нас снились бы кошмары по ночам. Мы больше изучали и совершенствовали основные навыки: как прислушиваться к пациенту, как проводить осмотр.
– Я буду набрасывать различные сценарии, а от тебя хочу услышать, как ты планируешь действовать. Готов?
Я рассмеялся:
– Думаю, мы оба знаем, что нет. Но… да.
– Ладно, на часах шесть утра, ты приходишь на работу и начинаешь обход пациентов. Ты заходишь в одну из палат и видишь, что пациент не реагирует. Темнокожая девушка, двадцать четыре года. Вперед!
Врачебная практика включает в себя такое большое количество процедур, ситуаций и сложных моментов, что предусмотреть их все во время обучения просто невозможно.
Он показал на меня пальцем, и я медленно выдохнул. Я тут же позабыл про бесконечный шум звуковых сигналов аппаратов ИВЛ[27] и мониторов жизненно важных функций.
– Не реагирует?
– Без сознания, не реагирует. Без разницы. Ты ее трясешь, но она не двигается. Начинай.
– Думаю… думаю, я начну с ABC.
– Хорошо. У нее свободные дыхательные пути, но она не дышит, а ее сердце не бьется.
Я улыбнулся, пытаясь выиграть немного времени:
– Нужно это исправить.
Мой мозг был перегружен, отчаянно пытаясь выудить полезную информацию из одного случая остановки сердца, свидетелем которого я стал в Массачусетской больнице.
– Дело говоришь.
– Я бы провел интубацию, – сказал я, – и начал непрямой массаж сердца.
– Хорошо, а ты можешь делать и то и другое?
– Нет. Одновременно нет.
– Итак… – продолжил он, выпятив вперед подбородок.
– Я позову на помощь. Я закричу, чтобы мне кто-то помог.
– Превосходно! – Байо похлопал меня по руке. – В данном случае твое желание отреагировать, словно маленький ребенок, будет правильным. В медицине все основано на коллективной работе. Никогда этого не забывай. Хорошо, что еще?
– Не уверен.
– Ты начал СЛР[28], ты подал ей кислород. Но с чего бы сердце молодой девушки остановилось? – его зеленые глаза немного сузились, сфокусировавшись на мне.
Я понимал, что оно не могло просто так остановиться.
– Может, что-то врожденное или типа того? – предположил я.
– Я сказал, что это темнокожая девушка двадцати четырех лет. Это как-то может помочь?
– Может, у нее передозировка?
– Полегче, – рассмеялся он, выпрямив спину, – не все темнокожие ребятишки сидят на наркотиках.
Я похолодел:
– Нет-нет-нет, я просто…
– Да я шучу. Наркотики – разумное предположение. Что бы ты сделал в таком случае?
– Я бы мог дать ей что-нибудь, чтобы подавить действие наркотиков.
– Да, налоксон[29]. Чудесная штука. За считаные секунды делает безучастного зомби возбужденным и раздраженным. А что, если бы я тебе сказал, что у нее на руке свищ?
– Возможно, у нее больные почки.
– Продолжай…
– Может, она пропустила диализ, либо у нее нарушился баланс электролитов. Я бы попросил кого-нибудь сделать анализы. Наверное, калий…
Он покачал головой:
– У этой женщины сердце не бьется. Ты представляешь, сколько уйдет времени, чтобы в лаборатории исследовали ее кровь и сообщили про калий?
– Нет.
– Она окажется в морге прежде, чем ты получишь ответ.
Я потер лоб.
– Вот дерьмо!
Даже если врач очень опытный и обладает огромным багажом знаний, во время реальной работы ему все равно нужна слаженная команда, в которой каждый четко выполняет свою роль.
Я снова полез в учебник, и пациент умер. Так когда же я вообще должен смотреть в учебник? Как мне понять, что делать, если я попросту этого не знаю?
– Ты должен быть на один шаг впереди, – сказал Байо. – Действуй эмпирическим путем. Просто предположи, что калий не в порядке, и принимай соответствующие меры. Тебе должно быть комфортно действовать вслепую. И будь добр, перестань уже скрипеть зубами.
– Я пытаюсь.
– Давай еще раз. Ты входишь в палату – на этот раз не реагирует банкир.
– Что еще за банкир?
– Не знаю, – ответил он, махнув рукой. – Просто банкир. Ворочает бумагами, зарабатывает кучу денег. Одним словом, банкир.
– Давай подумаем, – сказал я, уставившись в потолок. – Может быть… кокаин?
– У тебя все сидят на наркотиках, – усмехнулся Байо, потянувшись за маленькой коробочкой с яблочным соком. – Мне это нравится. Продолжай.
Он сделал большой глоток, и мы увидели бегущую в нашу сторону медсестру. Ее громкие шаги нарушили мою концентрацию, и мы оба подняли глаза, когда она подбежала к нам.
– Миссис Франклин! – выдохнула она.
Байо встал и с силой потянул меня за рукав.
– Давай сделаем это, – сказал он сияя и помчался по коридору. Я со всех ног последовал за ним. Пока мы бежали, он бросил мне через плечо: – Делай все, что я скажу. Все.
Мы быстро добрались до кровати пожилой женщины, подключенной к аппарату ИВЛ. Она была настолько слабой и худой, что на ее шее можно было разглядеть отдельные мышечные волокна.
– Что случилось? – спросил Байо у стоящей возле кровати медсестры. Прежде чем она успела ответить, Байо повернулся ко мне: – Мэтт, отключи ее от ИВЛ.
Медсестры дружно принялись хлопотать над женщиной.
– У нее просто остановилось сердце, – сказал одна из них.
Я посмотрел на аппарат ИВЛ, и меня начало выворачивать наизнанку. Мне резко захотелось в туалет. Про отключение пациента от искусственной вентиляции легких я читал только в учебниках по медицинской этике. В голову пришла Терри Шайво[30].
– Отключай, – спокойно повторил Байо, засунув руку под сорочку пациентки, пытаясь нащупать у нее в паху пульс.
Можно проводить хоть сотни сердечно-легочных реанимаций на манекене в учебном классе – это и близко не сравнится с реальными ощущениями того, как под твоими руками ломаются ребра пациента.
Я потянул за дыхательную трубку, однако ничего не произошло. Попробовал еще раз – безуспешно. Передо мной вынырнула медсестра, раза в два меньше меня по размеру, и ловко выдернула трубку из аппарата одним быстрым движением, в то время как Байо сыпал одним за другим вопросами, назначая каждой сестре свою роль в проведении реанимации. Кто-то начал вентилировать пациентку с помощью мешка Амбу[31], а мой взгляд метался во все стороны, пока я пытался понять, чем во всей этой суматохе заняться мне. Байо ненадолго закрыл глаза, снова пытаясь нащупать пульс.
– Пульса нет. Мэтт, начиная непрямой массаж.
Я расположился слева от кровати и положил руки одна на другую. Я проводил СЛР десятки раз на Джанет, учебном манекене в Массачусетской больнице, однако реанимировать человека мне пока что не доводилось. На мгновение меня охватил ужас, когда я задумался о том, что случится, когда моя туша в восемьдесят пять килограммов опустится на сорокакилограммовое тело этой женщины.
Байо почувствовал мою нерешительность:
– Просто смирись, что ты сломаешь ей ребра. Она мертва. За дело!
С первым нажатием ребра надломились, словно сухие спагетти. Я тихонько ахнул. Я нажал второй раз, и еще больше ребер сломалось. К третьему толчку ее грудная клетка стала мягкой, и я чувствовал острые края поломанных ребер у нее под кожей.
Байо сказал стоявшей рядом с ним медсестре:
– Мне понадобятся эпинефрин и атропин.
Надев на руки стерильные перчатки, он взял большую иглу и снова попытался нащупать пульс в паху у пациентки.
– Помедленней, Мэтт, ты сжимаешь слишком быстро. Сто раз в минуту.
Он принялся вставлять ей в таз большую иглу.
– Еще в живых[32], – сказал он.
– Да, она… – отозвался я с одышкой.
О проекте
О подписке