Организм перестроился. Проснулась в семь ноль пять. Сама. Без побудки. Даже испугалась – долго и с недоумением рассматривала циферблат, подозревая подвох.
Мне нельзя вставать так рано – у меня сосуды, обмороки и вообще.
– Ты сама проснулась? – удивился муж. Конечно же, уже чисто выбритый, принявший душ, одетый и позавтракавший.
– Сама удивляюсь, – сказала я.
– Ничего удивительного – ты вчера в половине одиннадцатого уснула. – Муж всегда находит логическое объяснение моим странным поступкам и не менее странным желаниям.
– Неправда, я книжку читала, – возразила я.
– А потом уснула. Вообще-то это миф, что я «жаворонок», – вдруг грустно сказал он, – я – «сова». Просто жизнь такая.
Позавтракали – Вася зависал над тарелкой с хлопьями, и его приходилось будить криками: «Вася, ешь!» Вася дергался, обводил мутными глазами комнату, вспоминая, где он и чего от него хотят. Оделись, отвели в школу.
Пошла забирать… Во дворе уже стояли наши родительницы. Оказалось, что нужно принести свой стаканчик для воды – не стеклянный. Бойлер и одноразовые стаканчики купили, но бойлер сломался, а стаканчики уже закончились. Активистки родительского комитета сказали, что проще ходить со своими. Лучше всего, сказали, купить те, которые для рисования – дешево, красиво (они разноцветные) и не бьются. Желательно подписать, чтобы дети друг с другом не менялись.
– Как их подписать? На них не пишется! – сказала одна мама.
– А вы помните, как раньше было? Наклейте полоску обычного лейкопластыря и напишите на нем, – подсказала бабушка.
Еще дали задание купить пачку бумаги формата А4 и принести из дома по игрушке, пока наши дети на переменах друг друга не поубивали. Родительницы решили устроить детям в рекреации игровой уголок.
– А какие игрушки? – спросила бабушка.
– Развивающие, – строго сказала активистка родительского комитета. – Никаких пистолетов.
– А домино можно? – уточнила бабушка.
– Какое домино? Вы еще скажите карты… – возмутилась активистка. – Нужен палас. У кого есть ненужный палас? – обратилась она к нам.
– Не надо палас. Давайте купим ковролин, – предложила мама.
– Давайте. Кто купит ковролин? – спросила активистка.
Все уставились в землю.
– Не надо ковролин, – сказала бабушка, – в нем одна пыль и бактерии. А тем деткам, у кого аллергия, вообще смерть.
– Точно, совершенно верно, не надо ковролин, – загалдели все дружно.
– А давайте стеллаж для игрушек купим? – предложила мама, которую озарило про ковролин.
– Давайте. Кто купит стеллаж? – спросила активистка.
– Вон там папа стоит, – сказал кто-то.
Папе, который явно пришел забирать ребенка не по доброй воле, не повезло. Его окружили женщины и наперебой рассказывали про пластиковый стаканчик, бумагу для принтера, палас и стеллаж. Папа поглядывал куда-то вдаль, понимая, что сбежать и вырваться из этого круга невозможно. Чем кончилось дело – не знаю. Настя отвлекла.
Дети меня вообще за человека не держат. Вне зависимости от возраста.
– Привет, – дернула меня за кофту Настя, – а Васю позови. Пожалуйста.
– Привет. А почему ты сама не позовешь?
– Он там, с мальчишками, – презрительно и одновременно философски сказала Настя.
– Сейчас позову.
– Только побыстрее. А то меня сейчас заберут! – крикнула мне вслед Настя.
– Вася, – подошла я к детскому спортивному комплексу, на котором висели несколько мальчишек, – тебя Настя зовет.
– Зачем?
– Иди и спроси сам.
– Чего тебе? – нетерпеливо спросил Вася у Насти, когда подошел. Его ждали мальчишки.
– Я уезжаю. Пока, – сказала равнодушно девочка, как будто это не она минуту назад подпрыгивала от нетерпения.
– Пока, – сказал Вася и побежал к мальчишкам.
– А я, между прочим, на машине уезжаю, – сказала Настя.
Эта девочка явно сначала думала, а потом говорила. Я посмотрела на нее с уважением. Вася тут же затормозил, вернулся и пошел провожать Настю.
– А какая у тебя машина? – спросил Вася.
– Не знаю, – пожала плечиками Настя, – я в них не разбираюсь.
Эта девочка мне уже откровенно нравилась. Это ж надо уметь так разговаривать с мужчинами. И актриса! Я, конечно, актриса еще та, но эта малолетняя Брижит Бардо меня бы сделала. Так я и поверила, что она не знает марку машины! Все она знает!
– Так у тебя же «форд»! – воскликнул Вася со знанием дела.
– «Форд»? А ты еще какие машины знаешь? – хлопая ресницами, спросила Настя.
Нет, все, я уже просто млела от этой девчушки. Вася распрямил плечики и начал перечислять марки машин. Господи, какие мужчины наивные! Или они уже рождаются идиотами? Надо с Васей поговорить про женщин. Или еще рано? А может, не надо? Вот мой муж до сих пор пребывает в счастливом неведении относительно женского коварства и тоже верит, когда я вот так хлопаю ресницами. Нет, не буду я сына просвещать.
– Пока, – сказала Настя и впрыгнула в машину.
Вася стоял и махал ей ручкой в окошко. Настя делала вид, что не видит. Вася прилип к стеклу и кричал: «Настя, завтра увидимся!»
Приехала бабушка. Накупила внуку подарков, нажарила пышек.
– Маша, у Васи вши, – сказала мне мама вечером.
– Мама, какие вши? – Я приехала уставшая и голодная.
– Обычные. Он голову чешет. Ты что, не замечала?
– Мам, ночью комары были, мы даже включали в розетку эту антикомариную штуку. Укусил, наверное.
– Вши, – стояла на своем мама.
– Сама подумай, откуда? Двадцать первый век на дворе, школа приличная, дети все нормальные, дома – чисто.
– Ты все-таки посмотри.
– Ага, еще у него клопы, блохи и глисты.
Мама уехала.
Я все-таки решила посмотреть. Мама у меня слишком часто оказывается права. Точнее, всегда, и от этого я злюсь ужасно.
– Вася, иди сюда, – позвала я сына. Ну, действительно. Комариный укус. Помазала.
Суббота. Вася действительно расчесывал всю голову, а не только место укуса.
Вши. У всех были вши. У меня были. Но я тогда жила в деревне, и вши были не только у меня, а у всего класса. Регулярно. Мальчиков сразу брили налысо. Девочек, впрочем, тоже. Я тоже хотела быть лысой, но моя бабушка просто коротко меня подстригла. Даже фотография сохранилась – весь класс с одинаковым ежиком на голове, а у меня – жидкие волосенки до плеч. Как я тогда плакала!
Вшей тоже выводили все вместе. Я, например, с подружкой-соседкой Фатимой. Ее тоже почему-то налысо не брили. Так что страдали мы вместе.
Фатима приходила к нам с керосином. За керосин отвечала мама Фатимы. Наливала в консервную банку с недорезанной крышкой. Фатима несла банку за крышку, а мама ей вслед кричала: «Не расплескивай, на жука колорадского не хватит…» Моя бабушка была счастливой обладательницей частого гребня, огромного белого вафельного полотенца и – почти немыслимого сокровища – целлофана.
Бабушка мазала нам с Фатимой головы керосином, заматывала вокруг целлофан, велела не трогать руками и отправляла в огород – собирать с картошки колорадского жука и топить его в оставшемся керосине. Мы хихикали и поскребывались.
Потом нам смывали керосин водой с уксусом. Надо было наклонить голову над огромным старым эмалированным тазом.
– Глаза не открывать! – кричала бабушка.
Очень хотелось посмотреть. Именно в этот момент.
А потом мы сидели на стульях. На столе лежали вафельное полотенце и гребень. На полотенце надо было вычесываться. Мы с Фатимой хихикали, болтали… Приходила бабушка и бралась за наши космы. Было больно и все равно смешно.
Однажды после очередной мойки керосином мы с Фатимой побежали гулять в поле. Там паслась Фатимина корова – Зайка. Фатима от переизбытка чувств решила залезть на Зайку. Залезла. Ее ситцевый белый сарафанчик был весь облеплен черными точками.
– Попадет? – спросила Фатима, глядя на меня.
– Попадет.
Попало обеим, хоть я и не хватала Зайку.
– На вас керосину не напасешься, – ругалась мама Фатимы, помешивая в ведре кипяток с хлоркой для наших вещей.
Потом бабушка привезла из города такое специальное мыло – вонючее до ужаса. И нас мылили этим мылом.
Это было давно. В деревне. В прошлом веке.
Я как-то была не готова к тому, что вши заведутся у моего сына. То есть я готова была подумать на нервный тик, усиленную работу мозга – да что угодно…
Позвонила нашему домашнему врачу Ларисе.
– У нас вши, – вместо «здрасьте» сказала я.
– Пусть это будет самой большой вашей проблемой, – философски заметила Лариса.
– А что делать?
– Купить шампунь. И помыть голову.
– Надо прокипятить все, – сказал муж, – что-то я тоже стал чесаться.
– И я. Во всех местах.
– Может, нам тоже нужно этим шампунем? Откуда вши? Не понимаю.
– У кого-то в классе, – сказала я.
– Надо сказать учительнице!
Я представила эту картину. Стоим мы на школьном дворе, и учительница поставленным громовым голосом сообщает: «Товарищи родители, у одного мальчика педикулез. Обратите внимание». И все шушукаются: «У кого, у кого?» И ведь не докажешь, что это не у нас первых началось, а у кого-то другого.
– Нет, не будем говорить, – категорично заявила я.
– Интересно, а у кого в классе вши? – спросил муж.
Вот. Это-то меня и пугает. У нас одна мама какой-то чужой родительнице сказала, что с нас собрали деньги. И сумму озвучила. Чужая родительница сказала другой родительнице, а та сообщила своей учительнице. Учительница доложила завучу. Был скандал. Фамилию мамы никто не называл, но все откуда-то знали. Мама извинялась, оправдывалась, но ей никто не верил. Активистки родительского комитета с ней до сих пор не дружат. Мама, собственно, ничего плохого не имела в виду… так, разговор поддержала.
Васе мы тоже не сказали, что у него вши. Сказали – раздражение. Потому что Вася бы всем тут же об этом рассказал. И рассказывал бы еще полгода знакомым и незнакомым. В подробностях.
Кстати, в аптеке, куда я побежала за шампунем, мне полегчало. Около кассы стоял роскошный южный мужчина в дорогом костюме и пытался объяснить, что ему надо.
– Мазь для ушей? – не понимала провизор.
Мужчина сердился и краснел.
– Малэнкие такие, по голове бэгают, чесаться хочэтся, сын в школу пошел, – горячился мужчина и на себе показывал, как хочется чесаться.
– Шампунь от вшей, – перевела я провизору.
Мужчина взглянул на меня с благодарностью.
– И мне то же самое, – сказала я провизорше. Она чуть в обморок не грохнулась.
– Задержитесь, пожалуйста, на минуточку, – сказала мне учительница, когда вывела детей после уроков. На всякий случай я повертела головой – а вдруг не мне? Мне.
Пока давали домашнее задание, я прокручивала в голове варианты беседы. Вася подрался, устроил истерику, не ответил на вопрос. Или все-таки вши?
– Давайте отойдем, – взяла меня под локоть Светлана Александровна.
– Мне нужно… – начала лепетать я. Можно было сказать, что у меня работа, дела, суп на плите, живот болит, голова, к врачу надо…
– Вася неправильно держит ручку, – шепотом сказала учительница. – Обратите внимание. Поправляйте его дома. Знаете, куда должен смотреть кончик ручки?
– Куда? – испугалась я, все еще не веря, что речь идет не о чем-то ужасном, а о ручке.
– В плечо. – Светлана Александровна показала на мое плечо. – И пальцы должны быть, как клювик. Понимаете?
– Нет, – честно ответила я.
– Клювик. – Светлана Александровна сложила пальцы на воображаемой ручке и пошевелила указательным пальцем, изображая клювик. – А Вася держит тремя пальцами. Вот так, – учительница показала как, – это не клювик.
– Хорошо. Буду поправлять. Спасибо. А вообще он как?
– Ничего не могу сказать. Не лучше, не хуже других.
В тетрадке для прописей было написано «Старайся!» с восклицательным знаком. А обещали писать только «молодец» и «хорошо». Было обидно. Мы старались. Нужно было написать «заборчик» по образцу. «Заборчик» вышел кривенький – я как раз Васе ручку в плечо направляла, вот у него он и уехал. Зато ниже мы исправились. Написали эти палочки еще раз. Красиво. Вася не хотел еще раз писать, а я ему сказала, что учительница увидит и обрадуется, что он исправился. Она то ли не обратила внимания, то ли не обрадовалась.
– Что делали в школе? – спрашиваю я его каждый день.
– Ничего, – отвечает сын.
– Совсем ничего?
– Надоело раскрашивать. Все время раскрашиваем.
Открыла портфель. Ну ничего не меняется. Все – тетради, пенал, мешок со сменкой – в яблоке. Давали на завтрак. Вася откусил и бросил огрызок в портфель. Судя по яблоку, на портфеле он сидел, лежал и, наверное, стоял. Оттирала тетради. Просила больше не класть огрызки в вещи.
На следующий день та же картина. Только тетради не в яблоке, а в сливе. Мыла портфель.
– Вася, я же тебя просила…
– Ты про яблоко просила, а это слива, – сказал сын.
Хорошо, что им не нужно класть с собой бутерброды. Мне мама давала в школу. С сервелатом. Запах держится еще неделю. Пятно на тетрадке остается на год. Самое интересное, что я эту колбасу ненавидела и ни разу за все время бутерброд не съела. Но кому я скармливала колбасу – не помню. Светлана Александровна сказала, что еду давать, конечно, можно, но лучше не надо. Они друг у друга откусывают.
Васю из школы я не встречала. Пошла няня.
– Ну как? – спросила я ее.
– Все нормально, – ответила няня.
– Нас не ругали?
– Нет, других мам ругали. За то, что карандаши не поточены и тетради они забыли.
– Мамы забыли?
– Нет, дети.
– Понятно.
– А еще сказали, что с детьми будет беседовать психолог и каждую маму вызовут и дадут рекомендации по воспитанию. Попозже. Когда составят на каждого ребенка план.
Я думаю, может, не ходить больше в школу? А няня пусть скажет психологу, что у меня температура. Или я на работе. Ведь могу же я быть на работе с температурой? Могу.
– Вась, а что у вас психолог спрашивал? – спросила я сына.
– Не помню.
– Совсем не помнишь?
– Ну, так.
– А ты ей что говорил?
– Ничего. Молчал.
– Почему?
– Потому что вопросы были неинтересные.
– Надеюсь, ты психологу этого не сказал?
– Она что, сама не понимает?
Могу себе представить, что она подумала. Аутизм, к психологу не ходи.
Васю забирала няня, поэтому я временно выпала из школьной жизни. Но позвонила родительница и сказала, что опять нужно сдать деньги. На уборщицу и на ремонт.
– А мы уже сдавали. Пять тысяч, – сказала я.
– Еще по пять надо. Будем еще рекреацию ремонтировать, – сказала родительница.
Я, конечно, обзвонила всех – мужа, маму.
– В классе двадцать пять человек. Даже если двадцать сдали по пять тысяч, то уже получается сто. Куда еще? – возмущалась я.
– Ты что, не будешь сдавать? – спросила мама.
– Не знаю. Но ведь нужно спросить, куда дели деньги?
– Лучше не связывайся. Там найдется кто-нибудь, кто спросит. А Васе еще в этом классе учиться.
Пошла сдавать деньги. Активистка родительского комитета стояла и разговаривала с мужчиной в костюме.
– Так сколько нужно сдать, я так и не понял? – спрашивал мужчина.
– По пять плюс семьсот на уборщицу и еще пять, – отвечала она.
– Так пять или десять?
– Пять или десять. Просто некоторые родители сдали по десять. А одна электрика стоила сорок. Кто может, тот сдает.
– Хорошо, каждый по пять умножить на двадцать пять, а остальные деньги? – пытался подсчитать папа.
– Канцтовары, подарки и цветы учителям на День учителя, вот тут у нас все записано. – Активистка показала ему тетрадку с записями.
– Так, вот вам пять тысяч, – сказал мужчина.
– Вы больше не можете? – посочувствовала родительница.
– Я? – возмутился он. – Могу. Но сейчас не могу.
– Вот чем больше у людей денег, тем они жаднее, – философски заметила активистка. – За каждую копейку удавятся.
Я кивнула. Хотя у меня не так много денег, я тоже очень хочу удавиться за каждую копейку.
– Давайте я вам еще три тысячи отдам, – сказала я. Успокаивала я себя тем, что папа сдал всего пять, а я – целых восемь.
Вышла учительница. Сказала, что нужно принести пластилин и пластилиновый коврик. И никто не спросил, что это такое. Наверное, все знали. А я постеснялась уточнять.
– Вася, тебе в школе нравится? – опять пристала я к сыну.
– Нравится, – сказал он.
– Тебе интересно?
– А это как?
О проекте
О подписке