Характер – важнейшее слагаемое красоты.
Софи Лорен
Все происходящее бесило Лаврова неимоверно. Если бы не страх остаться со Степкой дома наедине, он бы ни за что не приперся на этот дурацкий конкурс. Господи, да кому только в голову пришло проводить конкурс красоты среди толстушек? И зачем мама только взялась за это мероприятие? Хотя ее он очень даже понимал, в пору финансового кризиса каждый заказ в радость, тем более такой крупный. А у мамы за спиной не только коллектив, который нужно обеспечивать зарплатой, но и толком не зарабатывающий великовозрастный сын-балбес, а теперь еще и внук. В такой ситуации за любую работу возьмешься. Деньги, как известно, не пахнут.
Впрочем, с этим Лавров был не согласен категорически. В этом и крылся главный камень преткновения в его разладе с Верой. Он не желал зарабатывать деньги, к которым так стремилась ее душа, любым способом. Соглашался только на честные. А честность и деньги – понятия мало совместимые.
Сейчас придется все-таки что-то решить. Сидеть в охранной будке, отгородившись от всего света, конечно, хорошо, но, когда у тебя на руках сын, мало реально. Не на маму же рассчитывать, в самом-то деле. Мужик он, в конце концов, или не мужик.
Подойдя к этому вопросу, Лавров тяжело вздохнул. В последние годы причин уважать себя у него было немного. И эту ситуацию тоже нужно было срочно поменять. Когда ты сам себя не уважаешь, это одно, а вот уважение сына – это принципиально. Ради этого можно и попотеть.
Подумав о Степке, Лавров начал искать его глазами. Мальчик уже успокоился и теперь увлеченно показывал новым друзьям купленного ему робота «лего», купленного бабушкой, разумеется. Лавров снова вздохнул. Не плачет, уже хорошо.
Переход от слез к улыбке у сына был мгновенным. Сейчас он был увлечен игрушкой и общением с двумя другими мальчиками, но в любой момент мог вспомнить мать и снова заплакать. Лавров даже не думал, что это будет так трудно – заново привыкать к сыну. Но одно он знал твердо – больше никто и никогда не разлучит их.
Отвернувшись, он бросил взгляд на дальний угол, где мать что-то объясняла какому-то всклокоченному мужику. Кажется, это был режиссер того идиотского действа, которое разворачивалось на сцене. Мероприятие шло своим чередом. Завершился конкурс приветствий, и теперь конкурсантки по очереди показывали домашнее задание – что-то типа танцевального номера. На сцене танго сменялось ча-ча-ча, а затем вальсом.
Смотреть на танцующих провинциальных толстушек было скучно. Степка был занят, и поэтому Лавров стал наблюдать за скандалом, разгоравшимся в правой кулисе, недалеко от того места, где он стоял.
Одна из финалисток, с номером шесть на запястье, еще тяжело дыша от только что исполненной зажигательной румбы, нависла над журналистом местного телеканала, высоким, худым пареньком с большими ушами.
– Я у вас вчера же интервью брал, – с отчаянием в голосе говорил он. – Вас же по телевизору в новостях показали. Что вы еще хотите?
– Конечно, показали. Десять секунд всего. Я тебе вон как долго все рассказывала. А что в эфир пошло?
– И не десять секунд вовсе, а двадцать. Это максимально длинный синхрон, который можно ставить в сюжет. Вы ж не Президент, чтобы вас дольше показывать.
– Вот и сегодня возьми у меня интервью, – наседала пышная девица лет двадцати пяти.
Выглядела она впечатляюще – перетянутая широким поясом талия, мощные бедра и выдающаяся грудь. Лавров, которому всегда нравились изящные женщины, искренне не понимал, что красивого может быть в такой фигуре.
– Я ж тебе говорю, я своей внешностью горжусь и худеть не собираюсь. Красота она такая, как ее рисовал этот, как его, Рубенс. Я же женщина, а не доска для серфинга. Настоящая русская красота – в пышных формах. Эту мысль нужно до всех зрителей донести.
– Красота она разная, – посмел возразить худосочный журналист. – Кому-то нравятся полные, кому-то худые. Все имеют право выглядеть так, как хотят.
– А я говорю, снимай меня. – Девица почти уперлась в его хилый торс своей роскошной грудью. – Мой вес – это моя философия, понял? И я хочу рассказать об этом миру.
– Так вы вчера рассказали. – В голосе парня уже звучало отчаяние. – Сегодня я кого-нибудь другого запишу.
– Да они три слова связать не могут. А я ж тебе говорю, у меня философия. – Внезапно она сменила тон с надменного на просительный: – Ну, пожалуйста, что тебе стоит, а?
– Ну, хорошо-хорошо, я вас запишу и других запишу, а потом начальство мое выберет, кого в сюжет поставить, – сдался парень скорее всего, чтобы от нее отделаться. – Сейчас мой оператор вернется, он из зала танцевальные номера снимает, и я вас найду. Договорились?
– Я сама тебя найду, – вполне удовлетворенная результатом своих усилий, заявила девица. – И не вздумай исчезнуть, понял?
Журналист обреченно вздохнул. Лаврову стало смешно. От стоящего вокруг гвалта, громкой музыки, приторной смеси ароматов духов и цветов у него начала болеть голова. Может быть, плюнуть на все и съездить со Степкой в парк аттракционов? Он слышал, как приятная блондинка, мать мальчика Гриши, которая, оказывается, была знакома с Верой и стала нечаянной причиной Степкиных слез, что-то говорила мальчишкам про то, что они совсем скоро поедут в парк. Может, махнуть вместе с ними? Степка, кажется, нашел с этими мальчиками общий язык, и, пока он занят, Лаврову будет не так скучно ждать, когда освободится мама.
Он завертел головой в поисках блондинки, чтобы договориться. Но она куда-то исчезла. Мальчишки – толстенький и худенький – были на месте, а женщины нигде не было.
«Ладно, детей она тут не бросит, так что разберемся», – мрачно подумал Лавров, будучи крайне недовольным собой. Его страх перед собственным сыном выжигал его изнутри.
– А теперь парад мод, – крикнул ведущий со сцены. Грянула музыка, от которой в голове у Лаврова, кажется, что-то лопнуло. Боль пульсировала в темечке, лишая последней возможности соображать. – Модель номер один, коллекция «Лондонский шик».
На сцену выплыла необъятных размеров красавица, в чем-то полосатом, почему-то ассоциировавшемся у нее с Лондоном. На вкус Лаврова, давешняя блондинка, с которой он планировал договориться о поездке в детский парк, соответствовала представлениям о лондонском тумане гораздо больше. Но на вкус и цвет, как говорится… В карнавальном костюме выскочила вторая толстушка, про которую сказали, что она из огненного Рио.
– Нет, это не Рио-де-Жанейро, – пробормотал Лавров и оглянулся посмотреть, не пришла ли Гришина мама, но ее все еще не было. Откуда-то Лавров ее знал. У него было чувство, что они встречались в той, прошлой его жизни, когда он еще не вылетел на обочину, а был вполне себе нормальным ментом. Причем воспоминание не было связано с Верой, хоть блондинка и показала, что знает его именно как Вериного мужа. Нет, в их общей прошлой истории он был «сам по себе мальчик, свой собственный». И почему-то вспомнить, при каких именно обстоятельствах они встречались, казалось ему очень важно.
Не обращая внимания на «Парижское утро» красотки номер три и «Ласточкино гнездо» толстушки номер четыре, он решительно подошел к разговаривающим мальчикам.
– Гриша, а как твоя фамилия? – спросил он.
– Ветлицкий, – чуть удивленно ответил мальчишка, и тут Лавров вспомнил. Блондинку звали Лилия Ветлицкая, и она была следователем прокуратуры. Сам Лавров с ней никогда не работал, но с Ванькой Буниным она дела вела, и тот отзывался о ней вполне благосклонно, хотя вообще-то баб-следователей не признавал.
– Точно, – с облегчением выдохнул Лавров. – Конечно, Ветлицкий. И твоя мама в прокуратуре работает, да?
– Раньше в прокуратуре, а теперь в следственном комитете, – степенно сообщил Гриша, и Лавров усмехнулся про себя.
Разумеется, в следственном комитете. Следствие вывели из состава прокуратуры. Просто за те годы, что он провел на обочине жизни, Лавров про это успел забыть.
– Модель номер шесть, – надрывался ведущий на сцене, – «Серенада солнечной долины».
Лавров подумал, что пропустил буйство фантазии модели номер пять. И это была, пожалуй, последняя легкая мысль, посетившая его голову за сегодняшней день.
– Модель номер шесть «Серенада солнечной долины», – повторил ведущий более настойчивым голосом. – Ольга Разумовская, пройдите, пожалуйста, на сцену.
За кулисами зашевелились, зашушукались, засуетились в поисках пропавшей конкурсантки. За дверью, выходящей на лестницу, послышался чей-то топот, а затем нечеловеческий визг. Мальчишки, возле которых все еще стоял Лавров, переглянулись. Степка снова собрался заплакать, а Гриша, побледнел и начал озираться в поисках мамы.
– Степа, Гриша и ты, мальчик, – он не знал, как зовут худенького паренька, недавно заявившего, что он из детдома, – сидите здесь и никуда не ходите, понятно?
– Хорошо, мы никуда не пойдем, – послушно сказал Гриша. – Вы не думайте, мы понимаем. Меня мама так учила.
– Молодец мама, – сообщил Лавров и выскочил за дверь, за которой стоял нечеловеческий вой. Краем глаза он видел, что туда пробирается и его мама.
На лестничной площадке лежала массивная фигура в ярко-желтой юбке, оранжевой майке в каких-то концентрических кругах. Видимо, именно так, по замыслу создателя, должна была выглядеть «Серенада солнечной долины». Было понятно, что пышнотелая красавица уже никому и никогда не даст интервью, о котором так мечтала. Из левого подреберья у нее торчала ручка обычного офисного ножа для разрезания бумаги, и вокруг него уже расплывалось ярко-алое пятно.
У распростертого на выщербленной плитке тела на корточках сидела Лилия Ветлицкая, прижимающая к груди три стакана с колой. Видимо, она ходила в буфет, чтобы купить мальчишкам попить, и Лавров с благодарностью отметил, что третий стакан явно куплен для Степы. С другой стороны, вжавшись в стену, стояла еще одна участница конкурса, на руке которой был номер «десять», и отчаянно визжала на одной высокой ноте. Лавров сделал шаг вперед и наотмашь ударил ее по щеке. От пощечины голова ее дернулась, но она, по крайней мере, заткнулась.
– Спасибо, – пробормотала красавица дрожащим голосом.
Лавров снова перевел взгляд на мертвое тело и похолодел. На груди у Ольги Разумовской лежал цветок. Благодаря маме Лавров неплохо разбирался во флористике, поэтому с уверенностью мог сказать, что это тигровая лилия. Он перевел взгляд на другую Лилию – Ветлицкую, и она, легонько кивнув, указала ему на голову убитой девушки. Лавров почему-то знал, что он увидит. Это знание пришло откуда-то изнутри и не несло ровным счетом ничего хорошего. В правое ухо жертвы была вдета крупная пластмассовая сережка, символизирующая солнце. А вот в левом ухе сережки не было.
Лилия Ветлицкая поставила на пол стаканы с колой и вытащила из кармана телефон.
– Ну что, я группу вызываю, – сказала она. – Попрошу всех пройти обратно за сцену, тут не топтать и никуда не уходить. Сергей, пожалуйста, проследите за детьми. Им не нужно это видеть, особенно Степе. Вот, колу им отнесите, пожалуйста.
– О господи, – прошептала из-за спины Лаврова его мама Валерия Сергеевна.
И он, оглянувшись, успел подхватить ее, оседавшую на пол в глубоком обмороке.
– Нет, Лилька, ты как хочешь, а кент этот подозрителен. – Капитан Леша Зубов из убойного отдела городского УВД даже голос повысил от крайней степени волнения.
Лиля поморщилась. Во-первых, она не терпела фамильярности, а во-вторых, ей всегда казались странными безапелляционные заявления о чей-то виновности, не подтвержденные фактами. Она была бы просто счастлива, если бы в составе поднятой по ее звонку бригады был Ваня Бунин или Дима Воронов. Они были вдумчивыми, серьезными полицейскими, не склонными брать на веру самое простое объяснение случившегося. Но сегодня дежурил именно Зубов.
– Нет, ты скажи, какого рожна он на этом конкурсе оказался, Лавров этот. Молчишь? А я тебе скажу. Он жену свою убил. Отомстил за то, что она его бросила. А когда понял, что под подозрением, то для отвода глаз решил все на маньяка несуществующего повесить. Он так Бунину и сказал, что в городе маньяк завелся. Иван нам рассказывал. Так что он это толстуху зарезал, цветок подложил, а сейчас смотрит, как мы будем с ног сбиваться, ища того, кого не существует. Закрыть его надо, запоет соловьем, и нам беготни меньше.
– А если это не он, Леш? – устало спросила Лиля. Она злилась из-за того, что субботний день пошел насмарку, и очень хотела есть. Детей, включая Степу, она еще до приезда опергруппы отправила к маме. Та приехала за мальчиками на такси и увезла их к себе, так что за них можно было не беспокоиться.
Приехавшая «Скорая» привела в чувство несчастную Лавру, попутно оказав помощь еще нескольким дамам с тонкой душевной организацией, которым тоже стало плохо от полученного известия. Мероприятие прервали, зрителей распустили по домам, хотя в глубине души Лиля считала, что это неправильно. Убийца вполне мог быть в зрительном зале, ненадолго выйти на служебную лестницу, чтобы совершить преступление, а потом вернуться на свое место и смешаться с толпой.
Но дежурный следователь, тот самый Егор Бакланов, который терпеть ее не мог, отрезал, что удерживать толпу в триста человек не намерен. Он был уверен, что убийца находился среди тех, кто был за сценой, и версия Леши Зубова ему нравилась. Она была удобной, как разношенные мягкие джинсы. И эти комфорт и уют не обещали Сергею Лаврову ничего хорошего.
Тот с благодарностью принял предложение Лили присмотреть за Степой и теперь давал показания Бакланову. Судя по ходящим по щекам желвакам, которые Лиле были видны издали, разговор у них был тяжелым.
– Лилька, или ты хочешь сказать, что он все время был у тебя на глазах, поэтому точно убить не мог? – тревожно вопрошал Зубов. – Ты сразу скажи, если у него алиби.
– Да не был он у меня на глазах, – с досадой ответила Лиля. – Леша, тут куча народу ходила туда-сюда. Я за детьми смотрела, потом в кафе ушла, а там, как назло, очередь. Меня минут пятнадцать не было, и в эти самые пятнадцать минут Разумовскую как раз и убили. Только это не повод обвинять человека в двух убийствах. Понимаешь, Леша?
– Так кого еще обвинять-то? – искренне удивился Зубов. – Ты сама-то посуди. Логично же все получается.
Получалось все действительно очень логично. Это Лиля понимала прекрасно. А потому, отвязавшись кое-как от Зубова, отошла в сторонку и набрала номер бывшего мужа. Сергею Лаврову срочно нужен был адвокат.
Она и сама не могла объяснить, почему ее вдруг так озаботила его судьба. До сегодняшнего дня она никогда с ним не общалась, да и сегодня они перекинулись всего лишь парой слов. Скорее всего, в основе ее внезапной готовности ему помочь лежало затравленное выражение Степиных глаз. Восьмилетнему мальчику, еще не отошедшему от шока после смерти матери, было совершенно не нужно, чтобы по подозрению в убийстве арестовали его отца.
Лиля успела понять, что Лавров долго жил порознь с сыном, и процесс притирки друг к другу был неизбежен и труден. Осложнять его еще больше было как-то не по-человечески.
Аркадий понял все быстро. Ее бывший муж вообще отличался умом и сообразительностью. Он даже не стал уточнять, почему она просит за какого-то там Сергея Лаврова, хотя, скорее всего, ему это было просто неинтересно. Даже когда они жили вместе, Ветлицкий был неревнив, а уж сейчас ему тем более не было никакого дела до Лилиных интересов, за что она была ему искренне благодарна.
О проекте
О подписке