А вот у Аллы «шикардос» только окреп. Гера отстроил линию делового фронта настолько, что его присутствие на работе стало необязательным. На радостях они купили дом на Кубе и стали жить там вахтенным способом – то Гера, то Алла. Вместе получалось редко, поскольку коттедж на родине требовал внимания. К тому же Алла обзавелась курятником, который стал объектом неустанной заботы и предметом непрекращающихся обсуждений, а нанимать прислугу не хотелось.
– Гера правильно говорит, что чем больше у меня рабочих, тем я богаче, а чем больше слуг, тем беднее, – цитировала Алла мужа.
Женя хотела поправить, что это говорил не Гера, а Давид Рикардо. И было это еще в начале XIX века. Но какая разница? Зачем расстраивать подругу? Да еще накануне ее дня рождения. Не рядового, а юбилейного. 50 лет – настоящий юбилей, а остальное – просто круглые даты.
В качестве подарка Женя придумала снять памятный фильм. Врезать туда поздравления общих знакомых под красивую музыку, втиснуть кадры семейной хроники, детские фотографии Аллы. Как журналист она могла сделать не лубочное видео, а настоящий шедевр. К тому же сэкономила бы на подарке, что немаловажно. Словом, Женя окунулась в творческий процесс под кодовым названием «Вам – шедевр, мне – экономия». Главные роли в фильме, разумеется, должны сыграть Гера и Яна. Наверняка они приедут на день рождения. Но фильм к этому дню должен быть уже готов. То есть весь материал с мужем и дочкой нужно отснять заранее. Проблемка, однако. Один на Кубе, другая в Италии.
Но Женя была журналистом высшего класса. А это значило умение не просто ставить слова друг за другом, а искать нужных людей и договариваться с ними. Так она нашла выход на показ мод в Милане и добилась, чтобы освещать это судьбоносное для России событие отправили именно ее.
С Кубой вышло еще проще. На Острове свободы сидел ее знакомый репортер и ждал, когда умрет Фидель Кастро, чтобы оперативно рапортовать об этом миру. Но Кастро тянул, репортер изнывал от безделья. Женя была с ним в хороших отношениях, объяснила замысел фильма, накидала примерные вопросы. Дала адрес особняка (коттеджа? виллы?), где томился от одиночества Гера.
Через день в скайпе Женя увидела обгоревшую и потолстевшую морду коллеги. На Кубе только местным голодно, а командированным – полный рай.
– Ну как? Сделал? Я – твоя должница. Хочешь снежок для тебя в морозилке сохраню?
– Эй, подруга, тут такое дело… А кем тебе этот мужик приходится?
– Никем. Мужем подруги.
– Так никем или мужем подруги?
– Тебе поболтать захотелось? Ты ходил к нему? Беседовал? Запись на сколько минут?
– Ходил. И беседовал. Но не с ним. Его дома не было. Понимаешь, ты подруге, наверное, не говори… тут такое дело… не один он.
– Двое? – Женя сразу поняла, что стоит за этой цифрой.
– Трое, если быть точным. Вот-вот родит. Шоколадная такая, из местных. Красивая, если честно. Лопочет «Husband», муж то есть.
Женя быстро закруглила разговор. Налила себе коньяку и запила эту новость. Утопила в себе. Никто ничего не узнает. А для фильма она сделает кадры с Герой по скайпу. Качество, конечно, посредственное, но зато прозвучат положенные по сценарию слова: как Гера любит Аллу, как благодарен ей, как скучает в разлуке. Получится слащаво, но вполне традиционно. И все пойдет как прежде. Гера ведь не повезет свою «шоколадку» в Россию. Шоколад вообще в холодильнике хранить неправильно. А Россия – это страна-холодильник с небольшими перерывами на разморозку. Значит, Алла и дальше останется счастлива в своем замужестве. Тем более что у нее больше ничего нет.
Гера вышел на связь точно в назначенное время. Говорить с ним было трудно, и не только по причине открывшихся обстоятельств. Гера обладал на удивление нечеткой дикцией, вызывающей ассоциацию с посиневшими от холода губами. Ситуация становилась совсем критической, когда Гера говорил и улыбался одновременно. А с Женей он всегда общался только так. Она ему нравилась. Вот когда он орал на подчиненных, четкость звуков была как у диктора Центрального телевидения.
Жене в первые годы их знакомства приходилось прислушиваться, напрягаться. А потом плюнула. Смирилась, что понимает меньше половины. Нашла свою игру. Пока интонация утвердительная, можно просто кивать или мычать что-то одобрительное. Если интонация поползла вверх, значит, назревает вопрос. И тут важно сказать нечто предельно обтекаемое, эластичное по смыслу. Еще лучше погрузить ответ в неожиданное чихание или подавиться косточкой. Женя всегда трусливо тянулась к съестному, когда к ней подходил Гера.
– Привет, Герыч! Выглядишь потрясно! При таком климате и социализм не помеха? – начала Женя, предусмотрительно обложившись яблоками.
– Машина времени отдыхает, – отбил подачу Гера. – Хотя с деньгами везде терпимо… – дальше шло неразборчиво.
Гера любил поговорить с Женей на общественно-политические темы, давая понять, что признает в ней интеллектуальную ровню. Любил настолько, что лучился улыбкой, сминающей слова в кашу звуков.
Женя быстро свернула дискуссию, обозначив рамки:
– Герочка, мне бежать скоро. Давай по пунктам. Ну я писала тебе. Обычные для юбилейного фильма истории – как познакомились, смешные случаи, разные милые подробности… Ну что мне тебя учить? Говори сколько хочешь, я потом все красиво порежу, смонтирую. Ты же меня знаешь.
Гера набрал побольше воздуха и уже открыл рот, но тут произошло нечто непредвиденное. И ненужное ни Жене, ни Гере. Совсем ненужное. С громким воем, держа наперевес окровавленный палец, в кадр въехала «шоколадка». Въехала как-то очень грамотно – вместе с длинными ногами и круглым животом. Она играла в ребенка, потерявшего голову и остатки самообладания при виде крови. Морщилась от боли и тыкала окровавленный палец Гере в рот. Что он должен быть сделать? Подуть? Пососать кровь? Зализать рану? Залепить жвачкой?
Жене стало смешно. Она прекрасно поняла ситуацию. Скорее всего, русский Ромео попросил «шоколадку» испариться на время сеанса связи. Та смекнула, что разговор состоится с домом, и раскромсала себе палец. Нет такой любовницы, которая не хотела бы оказаться разоблаченной перед женой. Кстати, Женя недавно чистила рыбу, так кровищи поболее было. Красотка явно себя пожалела. Так себе порез, смотреть не на что. Господи, ну почему мужики такие тупые? И ведь лижет палец! Как собака лижет. В Жене все закипело – такая гремучая смесь женского протеста с национальной гордостью: «Только русский лох-миллионер может лизать рану кубинской шалаве, оставив дома крепкую жену с курятником в придачу». Хотелось уйти, громко хлопнув дверью. За неимением двери хлопнула крышкой ноутбука.
Снова налила себе коньяку. «С этой семейкой и спиться недолго», – начала она разворот в сторону шутки. А вечером, снова выйдя на связь, дала Гере честное пионерское слово молчать.
– Не бойся, я тебя не выдам. Алла не узнает.
– Она знает.
Женя молчала, раздавленная удивлением.
– Ты только не говори с ней об этом. Ей неприятно будет. Она перед тобой фасон держит, – сказал Гера на удивление разборчиво. Не улыбаясь.
В Милан Женя прилетела, вымотанная стыковочными рейсами. Родная редакция, как обычно, сэкономила, отправив ее на перекладных. Но хоть такси оплачивают. Это большое послабление. Причем только за границей. Считалось, что на родных просторах журналист должен пользоваться общественным транспортом или собственным кошельком. А за рубежом можно хоть в булочную на такси ездить. За этой щедростью стояло опасение, что журналист заблудится в буржуазных джунглях, начнет обращаться за помощью и распугает окружающих своим английским. Честь страны требовала его изоляции в салоне такси. Конечно, выросло поколение молодых журналистов, которые говорили на английском лучше, чем писали на русском. Но бухгалтерия не улавливала новых веяний, за что Женя была ей искренне благодарна.
Бросив сумку и собственное тело на заднее сиденье, Женя передала бумажку с адресом водителю и задремала. Как хорошо! Скоро ей предстоит созерцать Милан с высоты четвертого этажа, где нет срущих голубей.
Но водитель привез ее к дому, где четвертого этажа не было. Совсем, как ни считай. Перепутать адрес Женя не могла. Готовя сюрприз для Аллы, адрес она добывала иным путем. Списалась с Яной через Facebook, предупредив о тайной миссии своего визита. Не могла же Яна перепутать собственный адрес? Конечно, она с тараканами в голове, но не в такой же степени. Все понятно, водитель – дебил. Эта универсальная версия вообще многое объясняла, и Женя часто ею пользовалась. Наверняка еще вчера рекламировал кетчуп, красавец конченый. Города не знает. И что теперь делать?
Итальянец понял, что ему достался тяжелый случай: пассажир – дебил. Он тоже часто пользовался этим объяснением. Пришлось брать за руку, хотя хотелось взять за шкирку, и подвести к латунной табличке с фамилиями жильцов. На лице пассажирки проступила радость. Слава богу, хоть читать умеет. Нет, легче кетчуп рекламировать. Но там все места футболисты заняли. Реклама кетчупа – венец, высшая точка футбольной карьеры.
– Чао, синьора!
– Чао и мерси, – продемонстрировала Женя высокий культурный уровень, прикинувшись полиглотом.
Яна открыла так быстро, как будто стояла под дверью и сторожила звуки шагов. Даже звонить не потребовалось. В долю секунды Женя поняла, что случилось что-то плохое, тяжелое. Яна сильно прибавила в весе. И это не вес утрамбованной радостной пиццы или разрывающих тело жизнерадостных спагетти. На Яне словно повисли килограммы рыхлой никчемности, тягучей бессонницы и желеобразной тоски. В глазах застыла воздушная тревога. Жизни в ней стало еще меньше. Было очевидно, что Милан не разбудил силы, а высосал остатки.
Яна повисла на шее у Жени, точнее, обвисла на ней. Она светилась радостью, как лампочка в сети с малым напряжением – тускло и на грани отключения. На бурную радость у нее не хватало энергии.
Янина квартира размещалась на первом этаже, но это был какой-то нестандартный вариант. Архитектор-затейник вдавил этот этаж в землю, утопил его. С улицы приходилось не подниматься, а спускаться на пару ступеней. Окошки тянулись к потолку, словно хотели вытянуть комнату наверх, исправить казус строителей. Комната при всем богатстве отделки и мебели оставляла впечатление подвального помещения.
Фантазия Булгакова когда-то поселила в цокольном этаже Мастера и Маргариту. Из окна они могли видеть только ноги прохожих. Но с ними жили целых два романа. Один они проживали вместе, другой роман писал Мастер. Эти романы раздвигали пространство, поднимали потолок, впускали свет и воздух в их комнату. А тут?
– Янчик, а мама мне про четвертый этаж говорила, – осторожно начала распутывать ситуацию Женя.
Все-таки откровенного вранья от Аллы она не ожидала. Ладно, можно не говорить всю правду, но говорить откровенную ложь – это уже перебор, это дисквалификация дружбы. Да и зачем?
– Вначале так и было, теть Жень. Мне там очень нравилось..
– А потом?
– Потом мама меня сюда перевезла, – лениво пояснила Яна.
Каждое слово из нее приходилось тянуть клещами. Она не разговаривала, а лишь отвечала на вопросы, как будто экономила силы, хотя явно радовалась гостье, держалась за руку, как маленькая.
– Зачем? Из-за голубей? – сделала Женя самое глупое предположение в своей жизни.
– Нет, из-за врачей, – продолжала идти на рекорд по лаконичности Яна.
– Каких врачей?
– Дебильных. Перестраховщики и придурки, как и везде, – неожиданно эмоционально пояснила Яна.
– Врачи у нас кто будут? Ухо-горло-носы?
– Нет, психи.
– Станешь психом, если всю жизнь в уши и носы смотреть. Но можно и нормальных врачей найти, не психованных, не паникеров. Янчик, ну хочешь, вместе поищем?
– Нет, психи – это психиатры.
– А чего боялись психи? – напряглась Женя.
– Что через окно выйду. С четвертого этажа.
У Жени застучало в висках. Нет, трагедии случаются с кем-то другим, далеким и незнакомым. Об этом пишут репортажи. Она сама и пишет. Но чтобы рядом, в семье подруги, так буднично гнездилась беда? Может, она чего-то не поняла? Может, у Яны такой своеобразный юмор?
Обманывая себя, попыталась пошутить в ответ:
– А на улице? Мама для тебя персональные заграждения не протянула? Чтобы ты под машину не бросилась?
– Нет, у меня только ночью приступы бывают, – серьезно, не уловив шутки, ответила Яна.
Все три дня, что Женя провела в Милане, они не расставались. Только когда Женя убегала на показ мод. Яна этим не интересовалась. Она тянула лямку винтика модной индустрии, заполняя своим погрузневшим телом место в соответствующем колледже. Колледж ковал кадры для итальянской легкой промышленности. Легкая промышленность ковала доходы в бюджет. Бюджет ковал пенсии и футбольные стадионы для претендентов на рекламу кетчупа. Всем хорошо. А ковать свое счастье человек должен сам, отдельно, на личной крохотной наковальне. Но отдельно еще ни у кого не получалось. Тем более у Яны. Ей нужны корни.
Женя подумала, что Россия имеет пагубную привычку рожать в муках «человека будущего». Семьдесят лет бросали людей в переплавку, а то и в мясорубку, надеясь получить «строителя коммунизма». Теперь та модель объявлена морально устаревшей, ее сдали в архив. В моду вошла новая версия человека будущего под названием «гражданин мира». Жесткий, волевой, активный и умный. Неутомимый тип, живущий в самолетах, потому что его дом разорван между городами, странами, континентами. Пересекающий океан с той же легкостью, с которой дети перепрыгивают через лужу. Новый человек, неведомый прежде. Конечно, в истории были кочевые народы. Но даже неутомимые кочевники-монголы знали, что у них есть Великая степь, куда они могут вернуться и ради которой они топят в крови остальное пространство. А тут даже Великой степи нет. Все едино.
Лес рубят – щепки летят. Металл куют – окалина сыпется. И вот сидит перед ней Яна как неудачная пробная партия новой модели жизни. Кусочек окалины с глазами подранка. Жертва моды богатых семей рассеивать детей по миру. Бедная девочка, которую нужно было прижать к себе, обложить ватой семейного уклада, повязать любовью. Гражданин мира из нее, как из голубиного помета пуля.
– Янчик, дальше-то что?
– Не знаю, теть Жень.
– Может, вернешься?
– Может, и вернусь.
– Или здесь останешься?
– Или останусь.
– А ты-то сама чего хочешь, Яночка? Тебе где лучше?
– Мне, теть Жень, только в постели лучше. От таблеток спать хочется.
– Может, ну их, эти таблетки? Янчик, может, выкинуть?
– Без таблеток мне плакать хочется. Лучше спать, – обреченно сказала Яна.
И добавила:
– Теть Жень, вы только маме не говорите, что все обо мне знаете. Ей неприятно будет. Я всех подвела…
– Яночка, мама не узнает, что я тебя видела. Ты слышишь меня, девочка? И возвращайся. Поверь, так будет лучше.
На следующий день они сделали задуманное – отсняли радостные поздравления на фоне миланских урбанистических пейзажей. Получилось эффектно и стильно. Женя выложилась по полной. Она знала, что Алла будет демонстрировать этот фильм всему, что движется. Предъявлять в качестве вещественного доказательства счастливой жизни. Комментировать в свойственной ей нагловатой и бравурной манере. Хвастаться дочерью, ожидая стандартных комплиментов в ее адрес. Это ее право. Право юбилярши и право матери, которая не обязана делиться горем даже с близкой подругой.
– Янчик, только, чур, у нас с тобой уговор: тебя снимала подружка, а потом запись ты мне выслала. Просто выслала запись. Меня в Милане не было. Договорились?
– Ни разу не было, – подтвердила Яна.
Женя почувствовала себя шкафом, в котором отныне хранятся скелеты этой семьи.
Фильм произвел фурор. Сначала его посмотрела одна Алла. Убедившись, что мин нет, она принудила всех гостей посмотреть его от начала до конца. Потом еще раз для закрепления впечатления. Громче всех комментировал фильм Гера, и пару раз даже остроумно. Наконец гостей отпустили от экрана, и праздник продолжился в традиционной манере русских застолий – сытно, шумно, с постепенным повышением градуса и неуклонным отклонением от главной темы в пользу анекдотов и политических прогнозов.
Женя пила, танцевала, умничала и валяла дурочку. Ей было легко и радостно за Аллу. Кто сказал, что держать душу нараспашку есть высшая форма дружбы? И вообще, кто возьмется судить, где высшая и низшая формы? Да, Алла не посвящала ее в свои проблемы. Обидно? Но ведь и она держала рот на замке. Они обе «держали фасон». Женя стояла в глазах Аллы на высоком постаменте, сооруженном профессией и верным мужем. В активе Аллы – курганы денег, успешный муж-бизнесмен и дочь. И у каждой свои страхи и боли. Женя боялась старости, оскорбленной безденежьем и одиночеством. У Аллы своя изнанка – измазанный в кубинском шоколаде муж и потерявшая опору дочь.
Откровенность всегда избирательна. Жалобы и слезы, как реки, растекаются по ровной поверхности или стекают вниз. Реки не текут вверх, так уж заведено природой. Жалуются тому, кто вровень или у кого еще хуже. Проблему с дочкой можно судить-рядить с теми, кто знает, как болит душа за неудачного ребенка. Что, кроме общих слов, может сказать Женя, которая «воспитывает страну»? Безденежье обсуждают с теми, кто знает, по каким дням получка. Зачем про это говорить с Аллой? Люди плачут, роняя слезы вниз. Глупо подкидывать слезинки вверх, они все равно наверху не задержатся, упадут на тебя же.
Гуляли в ресторане. Женя решила глотнуть свежего воздуха. От алкоголя ей всегда становилось душно, как будто винные пары сжигали кислород. Спустилась вниз, прошла мимо гардероба, мазнула взглядом ряды качественной одежды Аллиных гостей. Баррели роскошного меха говорили вместо хозяев, что жизнь удалась. Ее шубейка борозды не портила, смотрелась в общем ряду вполне пристойно.
На улице шел мелкий снежок. Женя подставила лицо, прикрыла глаза, приоткрыла рот. Но снег в рот не залетал, стеснялся. Было тихо и свежо, мило и спокойно. И только одна мысль докучала, мешая насладиться этой благостной картиной. Что-то тревожило и не отпускало. Женя вернулась в ресторан, разбудила дремавшую гардеробщицу и попросила поправить ее шубу. Чтобы завернувшуюся изнанку не было видно.
Заспанная тетка выполнила просьбу, спрятала изнанку и ворчливо переспросила: «Все?» Женя удовлетворенно кивнула. Гардеробщица проводила странную женщину неодобрительным взглядом.
О проекте
О подписке