Она вызывает во мне любопытство и распаляет желание своей сексуальностью. Пепельные волосы, огромные синие глаза и пугливая недоверчивость во взгляде, а главное: потрясающая грудь и пухлые губы. В них хочется впиться немедленно, испробовать их на вкус и взять ее тут же, немедленно. Меня опять тянет на приключения. В общем, мне все равно, какие вопросы она задает в интервью, но это повод раскрутить ситуацию и превратить ее в нечто иное. Посмотрим. В жизни всегда хочется новизны, игры, еще не сыгранной ранее, спектакля, который можно поставить самому. Интерактивность – вот мое кредо. Эта забавная ситуация со свечой распалила мой интерес мгновенно. Такое ощущение, что само мироздание подало мне определенный сигнал, чтобы я не прошел мимо. И это хорошо. В последнее время мне стало скучно.
Утро выдалось суматошным. Сначала позвонил Петруша и взахлеб рассказал о рыбалке с друзьями, о том, как они с бабушкой варили варенье из собственноручно собранного в саду крыжовника и как он спасал попавших в кастрюлю с лакомством ос. Потом объявился муж, недовольно спросил, с чего это вдруг я вчера не отвечала на его звонки. И чего цепляется? Живем отдельно, разошлись – так разошлись. Впрочем, проще объяснить, где была и что делала, чем втолковать, что его это не касается. Поведала ему о своем фиаско с интервью и том, как я штудировала интернет в поисках статей для новых вопросов. Только удалось положить трубку, как объявился мой начальник, и подправленную историю с переносом интервью пришлось пересказать заново. Получив передышку, я сообразила, что мне необходимо привести себя в порядок: хотелось предстать перед Максимом в более презентабельном виде.
Стоя под упругими струями душа, я размышляла о своей жизни. Вот, вроде у меня все хорошо, но чего-то ощутимого для счастья не хватает. И знать бы, чего именно! Мужским вниманием вроде не обделена, но все оно какое-то мелкое, нестоящее, типа: «Вы привлекательны, я чертовски привлекателен… приходите ночью на сеновал». А у меня сексуальное возбуждение через мозг идет, мне так не надо. Мне умные разговоры подавай, романтику… Прийти в гости, потрахаться и уйти – не мое. Не хочу я так. Противно. Да и вообще… Работа, заботы о сыне, расставание с мужем… Помню, как раньше ловила подростковое ощущение, что солнце ходит за мной по пятам и обещает немыслимую сказку и полеты в небе, а потом все свелось к обыденной бытовухе. С матерью отношений нет, мы даже не разговариваем, да и живем в разных странах, хорошо хоть свекровь с сыном нянчится и в душу особо не лезет. И что дальше? Как подумаю, что так и буду всю жизнь делать одни и те же дела, механически выполнять каждодневную работу, будто робот, прямо слезы на глаза наворачиваются. Я ожесточенно терла покрасневшую кожу мочалкой, словно желала содрать с себя старую ненужную шкурку, ставшую тесным, вышедшим из моды тряпьем.
Выхожу из дома с запасом, чтобы не заставлять господина Великолепного ждать. Доезжаю до Белорусской и иду в бизнес-центр, где и помещается офис Фастовского. «Неплохо устроился, – замечаю про себя. – Наверное, от клиентов отбоя нет, раз может себе позволить». Выполняю необходимые танцы с бубном и паспортом перед охранником и поднимаюсь на пятнадцатый этаж. Вот, значит, как, высоту мы любим, под стать своему положению. Резонно. Тихо стучусь и слышу: «Войдите». В первой комнате никого. Секретарша, очевидно, уже закончила свой рабочий день и умотала. Вторая дверь открыта. Делаю вдох, словно собираюсь кинуться в пучину, и вхожу в кабинет. Внимательные глаза хозяина тут же ловят меня на мушку и указывают на светло-песочный кожаный диван.
– Присаживайтесь, Екатерина. Вы вовремя.
– Спасибо, что согласились уделить мне дополнительное время, – сконфуженно бормочу я, ощущая себя маленькой нашкодившей девочкой, которую поймали за воровством варенья или разрисовыванием новых свежепоклеенных обоев.
– Прочитали мои статьи? – прозорливо догадывается он и тут же продолжает: – Вообще-то я благотворительностью не страдаю, так что за эту услугу я от вас тоже кое-что потребую. – Он делает паузу, и я теряюсь в догадках. – Я тоже возьму у вас интервью. Вы расскажете мне о своей жизни. Профессиональный интерес, – предвосхищает он мои вопросы. – Согласны?
– Мне бы не хотелось… – пытаюсь увильнуть я.
– Ну что ж, – холодно произносит он, – тогда интервью окончено.
– Но в моей жизни нет ничего интересного, всё как у всех, – я пытаюсь вырулить из ситуации, приводя банальные аргументы.
– Это я решу сам, – металл в голосе не позволяет усомниться в его решении.
– Согласна, – обреченно выдавливаю я.
– Я вас не съем. Обещаю.
Он поднимается из-за стола, обходит его и мягкой вкрадчивой походкой подходит к стеллажам и достает из бара бутылку виски и пару стаканов. Наливает, ставит один передо мной на журнальный столик и возвращается обратно.
– Вам нужно расслабиться, нельзя находиться в таком напряжении. Это видно по вашей зажатой позе.
Беру стакан и судорожно сжимаю его в руках.
– Очень хорошо. Рассказывайте.
Я посмотрела в его глаза, и меня неожиданно прорвало, хотя я думала, что никому и никогда не смогу рассказать, что со мной произошло, но, очевидно, мамино письмо подтолкнуло меня к тому, чтобы с кем-то поделиться этой безумной историей. Дети устроены так, что их память стирает неудобные воспоминания, но иногда, изредка, наступает такой момент, когда все или почти все вдруг всплывает в памяти, и тебе приходится с этим жить, даже если это кажется невозможным.
Моя мама – известный музыкант и композитор, причем не только известный, но и талантливый. У нее выходят диски, ее музыку играют по всему миру. Можно с уверенностью сказать, что она самая известная женщина-композитор современности, пишущая симфоническую музыку. Но это очень сложный и неоднозначный человек. Многие не раз задают себе вопрос: «Совместимы ли гений и злодейство?». Каждый ищет ответ самостоятельно, одно могу сказать с очевидностью: люди творческие имеют странную, порой неадекватную психику, зачастую они эгоисты и эгоцентрики, что отражается и на их детях. Мне повезло, потому что я выжила и не сломалась. Почти. Кому-то везет меньше. Я не знаю, что в моей жизни случилось «благодаря», а что – «вопреки». Отчасти я всегда хотела добиться хоть каких-то результатов, чтобы меня похвалили и сказали, что я не зря живу на этой земле, а тоже что-то из себя представляю. Отчасти я всегда была под влиянием матери и ощущала себя застенчивой девочкой, иногда превращавшейся в мальчишку-сорванца, бунтующего против воли родителей.
Я всегда боготворила ее, любила безусловно и беспрекословно, несмотря на ее равнодушие, иногда приобретающее и другие, более негативные краски. Изменилось все летом, два года назад, когда после взаимных обид моя мать подала на меня пять исков в суд по разделу имущества и отнесла восемь заявлений в милицию о том, что я угрожаю ее жизни. Более того, она написала в опекунский совет, что мы с мужем плохие родители! Когда дело касается моего ребенка, я защищаю его всеми возможными способами, как защищает самка зверя своего детеныша. И я хотела бы, чтобы мир узнал правду о той женщине, чью музыку он слушает с таким восторгом и упоением. Но я не уверена, что смогу когда-либо рассказать или написать об этом.
Я отдышалась и посмотрела на Максима. Он внимательно кивнул, поощряя меня продолжать рассказ.
Когда я была маленькой, плохо засыпала по ночам. Сначала потому, что мне чудилось, будто на потолке живет баба-яга, которая только и ждет момента, когда я закрою глаза, чтобы схватить меня и утащить в свою избушку на курьих ножках и сделать со мной что-то нехорошее (посадить в печь, сварить из меня суп, не знаю), а позже – потому что стала бояться смерти. Я вскакивала посреди ночи, захлебываясь слезами. Как это так? Ведь я есть! Меня просто не может не быть в этом мире! И что потом? За порогом смерти? Бабушка Лора успокаивала меня, уже не помню как, но средство было явно недейственное – панические атаки настигали меня раз за разом. Да и что такого мне могла сказать атеистка и врач-гематолог, у которой больные умирали на каждом шагу?
К осознанию, откуда начались страхи, я пришла несколько лет назад, уже взрослая, когда познакомилась с доктором Лизой. Услышав про ее хосписы для раковых больных, про ее помощь нуждающимся, я приехала к ней, привезла какие-то деньги, а потом приезжала еще пару раз – брать интервью. И вдруг сама собой в памяти всплыла картинка. Мне шесть лет. Моя любимая прабабушка Шурочка умирает от рака. Я сижу с ней, а она жалуется, что боится умирать. Я обещаю, что никогда не отдам ее могильщикам, никого не пущу в дом и все будет хорошо. Но своего обещания сдержать не могу. Меня даже не взяли на похороны. Отвезли к какой-то знакомой, и я все это время помогала ей печь пироги, плохо понимая, что происходит. Потом меня забрали домой. Я не помню, спрашивала ли я, где моя бабушка, и как ни силюсь, не могу воскресить эти моменты в памяти.
Бабушка Шурочка – бабушка моей мамы Аллы и мать моей бабушки Лоры. У нас типично женский коллектив, так уж сложилось. Мама с папой живут отдельно, а я – с бабушками. Бабушка Лора много работает, на полторы ставки врачом в Боткинской больнице, а бабушка Шурочка сидит со мной дома. Мы вместе гуляем, играем, готовим еду. Бабушка Шурочка поет мне военные песни и рассказывает, как они с бабушкой Лорой воевали во время Великой Отечественной. Я учусь печь пироги, шью куклам на своей игрушечной швейной машинке одежду, рисую или склеиваю елочные игрушки из картона. Бабушка Лора шьет маме наряды, стирает ее вещи, гладит их и раскладывает потом так, чтобы они не мялись. Я тайком их примеряю, ведь они такие красивые! Когда мне разрешают покопаться в семейном сундуке, я вытаскиваю оттуда старые платья и шали, включаю «Кармен-сюиту» и самозабвенно танцую, переносясь в иные миры.
Еще я люблю слушать «Радионяню». Для этого мне приходится забираться на старенький надсадно гремящий холодильник и прислоняться ухом к радио – иначе ничего не слышно, пожелтевшая от времени пластмассовая коробочка хрипит и шуршит, голоса с трудом прорываются через этот треск. Когда я хочу побыть одна, залезаю на шкаф или прячусь под кушетку. Там я провожу час-другой, размышляя о жизни. Бабушка Лора часто мне говорила, что если я буду плохо себя вести, меня отдадут цыганам, водопроводчикам или просто сдадут в детдом. Лежа под диваном, я придумывала план защиты моего тельца от посягательств чужих людей. Иногда мне казалось, что они говорят так потому, что я им неродная. Наверное, они когда-то тоже взяли меня в магазине, нашли в капусте или меня принес аист, а теперь оказалось, что меня надо менять на другую девочку или мальчика, получше.
Самый большой праздник наступает, когда приезжают мама и папа. Мама – невероятно красивая. У нее самые потрясающие глаза и волосы, а пахнет она, как сказочная фея, духами «Мажи Нуар». Она очень стройная и похожа на балерину. Папа тоже хороший, но почему-то мое детское внимание на нем не акцентируется. Ну папа и папа. Вполне себе такой большой и прикольный. Мама с бабушкой в основном занимаются пошивом новых платьев и юбок, выкройками и обсуждением нарядов. Я кручусь поблизости, чтобы при каждом удобном случае прильнуть к моей богине, взять ее за руку, дождаться поцелуя или хотя бы поглаживания по голове.
Когда мама с папой уезжают, я плачу и подолгу смотрю на мамин портрет, который висит над моей кроватью. Мне кажется, что она уехала и оставила меня, потому что я что-то сделала неправильно. Так уже было. Помню, как-то раз мама хотела посмотреть фигурное катание, а я раскапризничалась, потому что в это время показывали «Спокойной ночи, малыши». Мама обиделась на меня и уехала. В тот вечер я долго стояла перед ее портретом и просила прощения. Я маленькая и глупая. Лучше бы я уступила, тогда еще час или два смогла прижиматься к ней и чувствовать ее тепло и ласковую руку на моей голове. Я сама себе враг, потому что не умею просчитывать последствия своих поступков.
На Новый год мне постоянно дарят медведей, и это большая трагедия. Я всегда хочу чего-то другого, хотя бы куклу, но в моей компании больше мишек. Есть мамин медведь Майкл, мамин же кот в сапогах по кличке Маркиз, маленький Мишутка, медведица Муся, оранжевый с зеленым брюхом еж без имени и пара других игрушек. Зато у меня есть потрясающая кукла Флавия, приехавшая ко мне из Италии. Она похожа на настоящего ребенка и даже умеет плакать. Правда, дают мне ее нечасто. В основном она живет на шкафу, чтобы я ее случайно не сломала. Ее прислал один итальянец, Аттилио, которого бабушка вылечила от инфаркта. У нас даже есть его фотографии, на которых он изображен со своим большим семейством. В самом центре – его маленькая дочь Флавия, в честь нее и назвали мою куклу. В детстве я очень хотела велосипед, но мне его не покупали. Взамен велосипеда мне подарили хоккейную клюшку и шайбу, и я часто выходила с ними на улицу. Правда, передвигаться зимой было сложно: на меня надевали две пары рейтуз, несколько свитеров, а на голову косынку, тонкую шапочку и сверху теплую шапку. Со стороны я была похожа на маленького неуклюжего пингвинчика, переваливающегося с боку на бок и с трудом балансирующего на ледяном насте. Наверное, из-за этой закулеканности я часто болела, и бабушке приходилось делать мне уколы. Она грела на плите свой медицинский металлический ящичек, кипятила шприц и иголки и долго гремела ими на кухне. Я пряталась в туалете. Выманивать меня оттуда приходилось бабушке Шурочке. Ей, бедной, приходилось врать, что уколов не будет. Я каждый раз верила.
Из-за моего больного горла такое удовольствие, как мороженое, было запрещено. Оно всегда доставалось мне растаявшей белой лужицей, теплой и невкусной, что дико печалило. Когда мне в очередной раз что-то запрещали, мне очень хотелось вырасти и стать самостоятельной, чтобы самой решать: что можно, а что нельзя.
Когда бабушки Шурочки не стало, моя жизнь несколько переменилась. Я либо сидела дома одна, либо ходила с бабушкой Лорой на работу в больницу. Обычно я рисовала, так как букв еще не знала и читать не умела. Раньше мне читала бабушка Шурочка. Бабушка Лора, очевидно, не очень хорошо знала, что надо читать, потому что из всего репертуара мне больше всего запомнились «Ундина» Жуковского и его же «Лесной царь». Несмотря на то что текст казался мне страшным и почему-то бесконечным, я просила бабушку перечитывать его заново: мне казалось, что в следующий раз все окончится благополучно, младенец выживет, а лесной царь останется с носом. Потом в мою жизнь пришел Ганс Христиан Андерсен: «Девочка со спичками», «Девочка, наступившая на хлеб», «Дочь болотного царя», «Ледяная дева» и другие. Жизнь в этих сказках была страшной и непредсказуемой, за любой проступок тебя могли наказать так, что расплачиваться приходилось всю жизнь. Мир оказывался таинственным, жестоким и не всегда справедливым. Гораздо приятнее было мечтать, что у тебя появится такой друг, как Карлсон, или прилетит добрая волшебница, которая сможет исполнить любое твое желание, даже самое заветное: «Хочу всегда быть рядом с мамой!». Но волшебницы не приходили, Карлсон тоже, впрочем, а хорошее заключалось в том, что цыгане к нам не забредали и водопроводчики если и заглядывали, то забрать меня не пытались, очевидно, за непригодностью.
О проекте
О подписке