В старую школу меня не взяли, потому что я плохо училась и к тому же, в четвертом классе пропустила почти полгода, валяясь дома и бездельничая. Бабушке показалось, что у меня плохие анализы, и она посадила меня на бессолевую диету. Зачем надо было сидеть дома, ума не приложу. Но благодаря этому я прочитала собрание сочинений Дюма, Мопассана, Стендаля, Джека Лондона и многих других писателей. Так что поступать мне пришлось в новую школу, третью по счету. Зато она оказалась рядом с домом.
Мне было одиннадцать лет. Я училась в пятом классе. Меня по-прежнему привязывали веревками на ночь к кровати, делали уколы, каждый раз, когда болело горло, и не разрешали кататься на велосипеде. И я так же кричала по ночам от страха смерти.
Правда, бабушка все же пыталась заняться моим образованием и отдала меня в художественную школу. Естественно, после математики на болгарском да еще плюс три раза в неделю занятия в художке, и – в итоге мои общешкольные знания учителей ужасали. Они грозили оставить меня на второй год. Бабушка недолго думая забрала меня из художественной школы, что меня очень расстроило. Но что я могла сделать? Только проводить время в знак протеста на крышах соседних домов вместе с другими одноклассниками.
Через полтора года моего обучения, бабушке пришло в голову, что эта школа не слишком хороша для меня, поэтому меня надо переводить в другую. И перевела. В самую известную математическую школу города Москвы. Надо ли говорить, что я и математика понятия несовместимые? Наш классный руководитель Сергей Александрович Пушкин вел уроки очень увлеченно, но так, что в классе стояла гробовая тишина – за ходом его мысли мало кто успевал. Другие учителя тоже были со странностями. Учитель физкультуры Джеймс Владимирович Ахмеди (ему тогда было около 70 лет) относился к нам критически. Мне он постоянно кричал: «Авиотова, что ты бегаешь, как тульский самовар!», а моей подружке Жанне философски замечал: «Ну и зачем ты такие штаны на этакий телевизор нацепила?». Преподавательницу русского языка и литературы Светлану Сергеевну в школе все звали SS. Нервная дама постоянно орала, что все мы Плюшкины и Коробочки и совершенно не хотим учиться. Уважения она не вызывала совершенно. Впрочем, другие учителя тоже. Коллектив был странный, преподавать не умели. География, химия, физика оставались совершенно непонятными предметами. Единственным приемлемым предметом оказывался урок труда, да и то нас потом заставили пристрачивать для какой-то фабрики ленточки к младенческим чепчикам, что вряд ли нам могло когда-либо пригодиться в жизни.
В этой школе я промучилась два с половиной года, после чего стало ясно, что добром это не кончится. И бабушка опять перевела меня в другую школу. Наконец-то в литературный класс! Ура! Но ездить мне пришлось на другой конец города. Впрочем, там были замечательные учителя, и это немного примиряло меня с ежедневным ранним подъемом. К тому же, у меня улучшились оценки. Если раньше я просто считала себя хронической дурой, то в новой школе практически избавилась от троек и стала прилично учиться.
Мама к тому времени вернулась в Москву и жила с нами. Правда, я ее почти не видела. Когда я уходила в школу, она еще спала, когда возвращалась – ее уже не было. Когда я ложилась спать – ее еще не было. В этот период жизни у нее появился Димитр. Тогда мой отец передавал нам с мамой посылку и уговорил какого-то молодого человека в аэропорту ее привезти. Это и был Димитр. Я не знаю точно, сколько поклонников было у моей матери. В Москве приблизительно в тот период было еще двое. С одним они работали в Московском музыкальном обществе, помню, его звали Андрей (мама тогда устроилась все-таки на работу, потому что бабушка отказалась ее содержать на свою зарплату). Другой – композитор Армен Шахгарян. Оба жили по соседству от нас. В то время мама иногда уже писала музыку, это были ее первые пробы. Я до сих пор считаю, что одна из лучших ее вещей – колыбельная, посвященная мне. В остальном, простите, мне не привили любви к симфонической музыке. Я любила только «Кармен-сюиту» и «Лунную сонату». Думаю, это было связано с тем, что меня лет с трех брали на концерты и ругали, если я пошевелюсь или что-то спрошу во время выступления. Единственное место, куда я ходила с радостью в то время, был Детский музыкальный театр Наталии Сац. Там я смотрела потрясающие спектакли, сидела с актерами в гримерке. В те дни мама накручивала мне волосы на бигуди, и я радовалась, что они такие же красивые и кудрявые, как у нее.
Димитра я активно не любила – он отнимал у меня маму. Тогда я считала именно так. Он старался мне понравиться и научил готовить яблочный штрудель. Это оказалось вкусно, но Димитр все равно оставался персоной нон грата. Он пытался о нас заботиться, покупал маме красивые вещи и звал замуж. Она не спешила с ответом. Впрочем, как обычно.
Мне кажется, именно в тот период ее потянуло на эзотерику. Она стала думать, что может лечить наложением рук головную боль и гипнотизировать людей. Когда я попросила проделать это со мной, у нее не получилось – почему-то ее попытки вызвали у меня смех, слишком серьезный вид у нее был. Мама говорила, что закипает вода в банках, когда она подносит к ним руки. Может быть… Мне она свои возможности больше не демонстрировала. Именно тогда у нее появилась одна знакомая, Галина, которая «помогала» ей. Она «видела» ее будущее, утешала, гадала на картах, «лечила» и предсказывала. Мама верила ей абсолютно. Единственное, что могу сказать с уверенностью – в итоге мама продала ей машину, оставшуюся от деда, с очень большой скидкой, так что Галина внакладе не осталась. Я была у нее несколько раз вместе с мамой. Эта женщина пугала меня, в ней чудилось что-то недоброе и порочное. Внешне она походила на черную растрепанную ворону, постоянно подвизающуюся у помойных баков. Она убеждала маму, что в ней скрыт огромный магический потенциал, который необходимо раскрыть, и той это весьма льстило. Мама считала, что видит пророческие сны и может вспомнить, кем была в прошлых жизнях. Это оказалось началом ее эзотерического пути.
Мне было лет двенадцать, когда я прочитала книгу «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл, купленную маминой подружкой в «Березке». Именно она стала первым шагом на пути моего спасения от ночных кошмаров. Чтобы не сойти с ума, я говорила себе: «Я подумаю об этом завтра, потом. Не сейчас». Накатывающие приступы затихали, и делалось легче. Вопли «Мне страшно! Мне страшно жить, и я не хочу умирать! Помогите мне!» перестали тревожить моих близких, и постепенно, раз за разом, я убеждалась, что пословица «Помоги себе сам» – единственный реальный путь к выздоровлению. Так началось взросление.
Все мои детские влюбленности были безответными. Это походило на незрелую обедненную карму (как любила выражаться мама), но почему-то не озлобляло. Попадая из огня в полымя, я ничему не училась, принимая на себя удары, но, не делая выводов.
В школе и пионерских лагерях любила бродить одна в дальних закоулках или среди природы, наблюдая жизнь насекомых и других божьих тварей. Ребята меня слегка побаивались – мои предсказания всегда сбывались. Я пожимала плечами и всем говорила, что инопланетянка. Очевидно, мамины увлечения не прошли даром.
Потом пришли сны. Странные, непонятные, тревожащие. Я не помнила их, знала только, что они снятся мне регулярно, но уловить нужные вибрации не удавалось, всё бесследно исчезало. Я говорила на многих языках, расшифровывала таинственные рукописи и свитки, танцевала при полной луне в лесу, от кого-то бежала, пугаясь и задыхаясь от ужаса… Не было только одного – счастья.
Я никогда не хотела покончить с собой, но жизнь порой утомляла, мечталось об отдыхе в каком-то безвоздушном пространстве, где нет никого, и царит полная тишина. Влюбчивая, я меняла свои привязанности, которые полосовали мне сердце на кровавые ленточки, картинно праздничные и уродливые одновременно.
Я по-прежнему мечтала вырасти, вылупиться из своей скорлупы, превратиться в бабочку, выпорхнув из тесного кокона, сдерживающего мои возможности и мешающего.
Иногда сны были страшными. Я знала, что есть несколько снов, снящихся мне регулярно, и боялась их, но ничего не могла изменить. И мне хотелось хоть капельку любви и тепла, отсутствовавших в моей жизни.
Мама с бабушкой часто ругались, сплачиваясь только при необходимости дать мне «втык» за какую-либо провинность. Приходилось придумывать проступки, чтобы хоть так помирить их. Когда бабушка выдавала мне пятнадцать-двадцать копеек на булочки, я часто прятала их в мамины карманы, потому что помнила, как мама жаловалась на то, что бабушка не дает ей денег. Мне было жалко мать. Ей в то время исполнился тридцать один год. Мне – одиннадцать.
Приблизительно в это время я случайно заглянула в мамин паспорт, валявшийся на столе. Не знаю, зачем я это сделала. Просто так. Мой взгляд упал на дату свадьбы моих родителей, это было через два года после моего рождения! И что это значит? Наверное, мой отец мне все-таки неродной! Мама подтвердила мои подозрения. Не помню, чтобы у меня был шок. Кажется, я это подозревала еще с детства, после той истории с фамилией. Впрочем, меня всегда больше интересовала мама. Именно она являлась моим божеством, моим ангелом, моей главной любовью. Кроме того, маме надо было помогать. Она иногда становилась рассеянной и могла почистить зубы, а зубную щетку спустить в унитаз, или, вместо того чтобы опустить пятачок за проезд в метро в прорезь автомата, проходила мимо контролера и показывала ему монетку… С ней постоянно случались смешные и забавные истории и нелепые ситуации, казалось, она притягивала их к себе как магнит.
Я не виню мать за то, что она рассталась с моим родным отцом. Они были молоды, глупы и совершили ошибку. Так бывает. И она хотела как лучше, когда запретила ему со мной видеться, а через несколько лет Стоян удочерил меня и воспитывал, как мог и как умел. Он оказался неплохим отцом, по большому счету. К сожалению, его уже нет на этом свете. Зато через тридцать с лишним лет после своего рождения я нашла родного отца. Но я забегаю вперед.
Итак, когда мне становилось плохо или грустно, я произносила фразу «Я подумаю об этом завтра». Усилия стали приносить свои плоды. Истерик, обид, трагедий стало меньше. Я научилась их отодвигать во времени и прятать в глубине подсознания. Жить стало проще.
К тому времени Стоян вернулся в Москву, и бабушка уехала на свою квартиру. Я переехала к ней. Там мне было комфортнее. Впрочем, отец через некоторое время отправился работать в Пермь – очевидно, семейная жизнь не заладилась снова. Мама оказалась предоставлена сама себе. Думаю, ее это устраивало.
В институт я не поступила, пошла работать в свою же школу: преподавателем кружка «Умелые руки» и по совместительству сидела с малышами на продленке, порой заменяя заболевших педагогов. Через год я опять не поступила в институт и перевелась работать в библиотеку МГУ. Именно там я встретила свою первую любовь – Андрея. Между нами ничего не было, просто он мне очень нравился. Он часто забегал к нам в библиотеку и звал меня на перекур. Вернее не только меня, там была еще одна девушка – Анна, которая хорошо его знала. В общем, мы дружили как-то втроем. Но Андрей был мягок, деликатен и не собирался иметь со мной каких-то романтических отношений. Зато муж Анны, тоже Андрей, стал за мной ухаживать. Потом оказалось, что он приходил просить моей руки к маме, но почему-то сделал предложение ей самой. Не знаю уж, что творилось в голове у этого человека. Думаю, мама бессознательно кокетничала с ним, а ему просто хотелось устроиться в Москве покомфортнее, поэтому он и решил охмурить не дочь, так мать.
Без памяти влюбленная в одного Андрея, я страдала и ревновала его к Анне, с которой он дружил. Я невыносимо мучилась, ожидая его прихода с лекций в библиотеку, чтобы пойти вместе на перекур. Он снисходительно принимал мое робкое чувство, а один раз даже нежно коснулся моих губ своими, когда мы танцевали у меня дома под Джо Дассена. У меня перехватило дыхание. Я никогда не испытывала ничего подобного. Но дальше он не заходил и даже не пытался. Я недоумевала, подозревала, что между ним и Анной что-то есть, раз он так часто заглядывает к нам. Во мне нарастало раздражение, желание одержать над Анной верх, уколоть, унизить, возвыситься, победить счастливую соперницу. Муж Анны оказывал мне знаки внимания и явно меня хотел. Мне это льстило. От отчаяния, желания быть ближе к другому Андрею, созвучия имен я поддалась на его заигрывания.
Он пришел, когда я была одна дома. Мы пили вино, танцевали, Андрей шептал мне на ухо, какая я красивая и что он уже давно сходит с ума. Он долго и умело целовал мои губы и шею, и мое тело пронзала сладкая дрожь, отдававшаяся в паху, набухшем и изнывавшем в ожидании ласк. Он залез под мою блузку и стал перекатывать под пальцами бусину соска, а потом решительно припал к нему губами, снимая с меня одежду. Я не сопротивлялась. До этого я была девственницей, и никому еще не удавалось подойти ко мне настолько близко, но тут меня захлестнула волна вожделения, с которой я не могла да и не хотела справиться. Он медленно и долго прорывался в искомое пространство, преодолевая естественную преграду. Я почувствовала боль, и мое возбуждение исчезло, уступая место желанию убежать, отпихнуть Андрея, расплакаться из-за непоправимой ошибки, но я лежала, окаменевшая, покорно расставившая ноги и принимавшая его в себя. Он быстро кончил, удивленный своим первопроходством, и сочувственно произнес: «В следующий раз будет лучше, приятнее», после чего неторопливо оделся и ушел, пообещав позвонить. Но я не хотела продолжения. Смывая с бедер кровь и сперму, я раскаивалась в глупости и дурости. Мне надо было дарить себя не ему, не так пошло и обыденно должно было это произойти. Мой возлюбленный почему-то исчез с горизонта, я не могла смотреть Анне в глаза и ушла с работы, раздавленная, запачканная, оскверненная и виноватая, понимающая, что потеряла двух дорогих мне людей…
В те времена, за год до истории с Андреями, мы с матерью стали понемногу сближаться. Если раньше, в детстве, наше общение сводилось к «подай-принеси», то постепенно перешло на «давай ты уберешь квартиру, постираешь, погладишь, а я тебе заплачу три рубля?» Вполне себе такие европейские отношения. Я даже гордилась тем, что у меня такая мама. Помню, во времена дефицита она разрешала мне покупать на мои талоны сигареты и заранее рассказала мне о контрацепции, предложив, если что, вести мальчика в квартиру, а не заниматься с ним сексом неизвестно где. Я была потрясена ее великодушием. Впрочем, я до восемнадцати с лишним лет ее предложением не пользовалась.
Конечно, я всегда хотела походить на нее. Красивая, обаятельная, талантливая, умеющая хорошо одеваться и краситься, мама вызывала восхищение. Именно она привила мне вкус к элегантной одежде, дорогим кремам для лица, изящным украшениям, а также к шедеврам мирового кинематографа и классической литературы. Я боготворила ее, и моего чувства хватало на нас обеих, главное, она позволяла себя любить. Когда я поступила на подготовительное отделение в школу-студию МХАТ, то иногда поздно возвращалась домой. Мама разрешала мне ночевать у нее и не ехать к бабушке.
Мы вели задушевные беседы, пили чай, ужинали, и это было прекрасное время, почти такое же, как и в Софии, когда мы четыре месяца жили вместе. Мама рассказывала, что в принципе всегда хотела мальчика и именно поэтому меня всегда стригли так, что было непонятно, кто я: мальчик или девочка. Смеясь, она повествовала о том, как хотела назвать меня Розой, но потом ее все-таки уговорили на более нейтральное – Катя. Помню, изначально мне мое имя не нравилось, но потом я все-таки подумала, что Роза гораздо хуже.
Я не была желанным ребенком, скорее ошибкой беззаботной молодости, не пользующейся презервативами. Родить ребенка маму уговорила бабушка, боявшаяся, что аборт приведет к многочисленным осложнениям. Оказалось, что к осложнениям привели роды. Теперешним тоже. Думаю, мама раскаивается в том, что когда-то все же согласилась произвести меня на свет.
С моим отцом они расстались по разным причинам. Одна из них та, что мама в это время была отчаянно влюблена в поляка Мирэка, с которым познакомилась (кажется) в Ливадии. Другая – в том, что бабушка сильно наседала на молодого супруга и пыталась учить его жизни, тогда как у него были собственные взгляды на жизнь и на то, что он хочет в ней делать. Третья в том, что обоим брак еще не был нужен, нести ответственность, ни за самих себя, ни тем более за ребенка они не могли.
Мама поступила в институт в Уфе, потому что в Гнесинку не прошла по конкурсу, и стала ездить туда на сессии. Мне в итоге пришлось жить с бабушками в однокомнатной квартире. Приемный отец в то время получил работу в УпДК, поэтому молодая семья вела вполне комфортное существование и в плане продовольственных заказов, и в плане одежды. Когда папа ездил в Софию, иногда привозил мне какие-то сарафанчики, колечки, тапочки… И еще его мать Стания передавала нам варенье из айвы с грецкими орехами и из вишни с сельдереем. Вкус был странный, но я его ела. Стоян научил меня любить острую пищу: жгучий перец и разные приправы. Сначала мне это не нравилось, но я так хотела быть на него похожей, так хотела ни в чем не отставать, что давилась, но упрямо ела.
Я всегда хотела братика или сестричку, но папа с мамой не спешили ими обзаводиться, так что мои мечты так и остались мечтами.
О проекте
О подписке