Пансионат «Стожки» построен был на закате советского времени, да так в нем навсегда и остался.
Унылые серые панельные корпуса, несколько построек в хоздворе да старый, тоже посеревший от возраста, бетонный забор, по кругу опоясывающий немереную территорию.
Впрочем, уныние на этом не заканчивалось: ступени каменных лестниц были с отбитыми краешками, ковры вдоль коридоров вытерлись до серой основы, из трех положенных лифтов работал только один, и тот с перерывами.
А с неба лилось что-то совсем непонятное. Это даже был не дождь, а было именно какое-то унылое безобразие, для точного определения которого в лексиконе интеллигентной Неонилы Леонидовны Беляевой просто не имелось слов.
Она находилась на отдыхе уже третий день, а декорации не менялись ни на один цветовой градус.
Конечно, будь у Беляевой выбор, она бы выбрала Канны или Ниццу. Или, чтобы не впадать в несбыточные мечты, даже те же «Стожки», но летом или зимой. Лишь бы без этой летящий с серого неба мелкой мокрой гнуси.
Однако выбора у Неонилы Леонидовны давно уже не было никакого. Должность библиотекаря технической библиотеки загнивающего НИИ диктовала все: уровень потребления, круг общения и даже отпускные предпочтения.
Зарплату, кстати, в бюджетном НИИ уже несколько лет давали вовремя.
И ее вполне хватало, чтобы заплатить за небольшую квартиру, за еду без излишеств и мелкий ремонт зимней одежды. На остальное – уже не хватало.
Точнее, может, и хватило бы еще на что-то, но Неонила Леонидовна горела лишь двумя страстями – хорошими книгами и театром. К счастью, – а для ее бюджета к несчастью, – и то и другое сегодня было в полной доступности, только деньги плати.
Вот она и платила, пока не кончались. А как кончались – ждала следующей выдачи.
Беляева не роптала, такая жизнь ее устраивала. Возможно, ее бы и другая жизнь устроила, но сравнивать было не с чем.
В общем, когда пришел отпуск и ей предложили бесплатную путевку в эти чертовы «Стожки», она не стала отказываться. Потому что слабо представляла себе, как вынести еще тридцать дней беспросветного одиночества.
Теперь же, в «Стожках», эти соображения перестали казаться ей единственно верными. По крайней мере, в ее квартирке не так холодно и влажно, как в огромном неотапливаемом номере с чудовищно большими продуваемыми окнами.
Ладно, хватит ныть!
Нила взяла себя в руки, застегнула на все застежки свою серую ношеную курточку, и перед тем как покинуть относительно теплый вестибюль, посмотрела в большое зеркало.
В отражении все было, кстати, относительно неплохо.
Сорокалетняя, вполне сохранная блондиночка невысокого роста, с талией и прямыми ножками.
Ну, положим, талия и ножки прикрыты поношенной курткой и старыми джинсами. Зато соломенные локоны, не знавшие краски, гламурно ниспадают по плечам маленькой библиотекарши.
И почему на них толком никто так и не клюнул?
Мудрые авторы тысяч прочитанных ею книг так и не ответили на главный вопрос ее жизни.
Нет, не то чтобы совсем все было плохо.
Некоторые мужчины даже оставили неизгладимые следы в ее душе.
Виктор Тамузов, например, был красавец.
Несколько замечательных вечеров, ночная Москва, пьянящие поцелуи в темном подъезде.
А вот про аборт вспоминать не хочется.
Наверное, надо было оставлять.
Впрочем, история сослагательного наклонения не знает.
Потом был Иннокентий Дмитриевич. На шестнадцать лет старше нее.
Рафинированный интеллектуал. Поэт-деградант, как он сам себя, смеясь, называл.
Знакомые тоже смеялись – Иннокентий и Неонила.
Полный нестандарт.
Однако нестандарты, как правило, нежизнеспособны. Потому-то их и гораздо меньше, чем стандартов.
Он все боялся потерять свободу творчества.
Да и она, честно говоря, опасалась, что теперь, связавшись с поэтом-деградантом, ей придется свою жалкую зарплату делить на двоих. Ощущения мужского плеча от общения с Иннокентием Дмитриевичем как-то не возникало.
Тем не менее Нила хорошо помнит, как однажды утром вдруг поняла, что ей наплевать на ощущения и на деленную пополам зарплату.
Он ей мил. Он тоже хочет ребенка. С голоду не пропадут.
Она даже решила сделать ему предложение.
А он взял и умер.
Ее поразило, что она испытала тогда первым ощущением даже не горе, а обиду.
Взял и умер.
После этого решила больше не искушать судьбу.
В принципе жизнь ей нравилась, эмоций хватало. Друзья у нее тоже были, правда, с годами все более замотанные работой, детками, дачами и кредитами.
Но все равно это были друзья.
Еще вот на детках она часто останавливалась глазами на улице.
Почему-то казалось, что мальчика она бы воспитала так, как никто другой. Может, потому, что ее девичья доля сложилась не очень?
Она бы одела его в матроску, с годика читала ему умные хорошие книги, и он вырос бы хорошим и умным.
Но подходили настоящие родители и забирали «выбранного» ею в сыновья малыша. А ей оставалась текущая жизнь.
Без мужа.
Без детей.
Без планов на будущее.
Зато, конечно, с книгами и спектаклями. Вот тут ее робкая душа летала безо всяких житейских пут.
Так что если усилием воли выбросить из головы мысли про малыша в матроске, жизнь вовсе не была плоха.
Нила еще раз глянула в зеркало, слегка зажмурила глаза и толкнула тяжелую входную дверь.
Холодная мокрая гнусь облепила лицо, и у Нилы перехватило дыхание, но она отступать не привыкла. Спустилась по бетонным ступенькам и пошла по размеченному терренкуру. Два километра четыреста метров. И ни шагом меньше. Она должна так устать, чтобы даже котлеты из местной столовки сумели вызвать аппетит.
И она это сделает.
Навстречу за десять минут прошел только один человек. Он с ней приехал в пансионат в одном автобусе. Нила не испытывала к нему никаких отрицательных чувств. Однако инстинктивно ощущала его своим антиподом.
Вот уж кто точно не интеллектуал! Не в смысле дурак, упаси бог, а просто не интеллектуал.
Короткая прическа под полубокс, куртка с китайской барахолки, тренировочные штаны на крепких ногах. Мужичку под пятьдесят, но явно сильный. Наверняка по утрам делает зарядку в белой майке и черных сатиновых трусах.
А еще усы. Конечно, усы. Куда же такому молодцу без усов. Что ж он будет залихватски подкручивать на местных танцах?
Нила брела по терренкуру уже довольно долго. Накопившаяся водяная морось начала потихоньку стекать по ее подмерзшим щекам. Но не поворачивать же назад?
А вот и деревянный мостик над длинным узким прудом.
Ровно половина маршрута.
По мостику пройдет, дорожка вильнет вправо, и дальше с каждой минутой будет приближать ее к неэстетичному, но, по крайней мере, сухому и относительно теплому зданию пансионата.
Мостик, по моде прошлых лет, был деревянным и горбатеньким. Идти следовало осторожно: некоторые планки отсутствовали.
В середине мостика Нила остановилась, подошла к перилам и посмотрела на воду.
По ней, неспешно кружась, плыли желтые листья и мелкий сор. Совершив пару пируэтов, они исчезали под мостом.
«Утопиться, что ли» – пришла в голову свежая мысль.
Пришла и ушла.
Это был явно не ее метод.
К тому же в этом мелком прудике легче было промокнуть и простыть, чем реально утопиться.
«Ладно, хватит деградантствовать», – приказала себе Нила и продолжила путь.
Точнее – попыталась продолжить.
Потому что каблук попал-таки в выщербленное пространство между планками и застрял в нем. Нила ударилась об мостик вовсе не так, как должна была бы упасть хрупкая невысокая блондиночка.
Грохнулась, как лошадь с застрявшим копытом.
Внизу что-то явственно хрустнуло.
Библиотекарша про себя с ненавистью нецензурно выругалась.
О господи! Она никогда раньше таких слов не произносила! Даже мысленно.
Может, потому что сапоги были дорогими и новыми? Три месяца на них копила.
Аж слезы выступили от обиды.
Взглянула вниз – каблук на месте.
Значит, хрустнуло в ноге.
Даже как-то легче стало. Нога не болела, и каблук цел.
Ну ладно. Надо подниматься. Не лежать же на мостике под дождем?
Она оперлась руками о доски и попробовала встать.
Вот теперь нога заболела.
Да еще как!
«Черт, это может быть дороже сапога!» – вдруг дошло до Неонилы.
А еще она поняла, что если не сможет встать, то придется ползти больше километра.
Вымажется, как свинья. И медаль ей никто за подвиг не даст.
Почему-то стало смешно.
А по щекам побежали слезы.
И ведь придется ползти – ни один здоровый человек на прогулку в такую погоду не выйдет.
Нила еще раз попыталась подняться, и снова боль пронзила лодыжку.
Смешно уже не было.
Она дала себе волю и разревелась.
– Чего ревем? – деловито спросили Нилу. Та испуганно подняла глаза. Крепкий мужик с усами смотрел на нее сверху вниз. Ну правильно. Кто ж еще, кроме нее самой и этого дебила, выйдет гулять в такую погоду.
– Ногу подвернула, – нехотя созналась она.
– А потому что не положено в такую погоду дамочкам гулять, – строго сказал тот.
– Почему это не положено? – разозлилась Неонила. Он еще будет ей нотации читать!
– Потому что не положено! – отрезал мужик.
– А вам положено? – съязвила она.
– Мы не на каблуках, – достойно ответил тот. И крыть нечем.
– Меня Петр Иваныч зовут, – галантно представился мужчина. – Бойко! Прапорщик в отставке.
– Нила, – мрачно ответила Беляева. Смотреть на дебилоида снизу вверх было обидно.
– Чего? – не расслышал мужчина-прапорщик.
– Неонила! – рявкнула библиотекарша.
– Понял, не глухой, – спокойно отреагировал Петр Иваныч. – Сейчас мне на плечи сядешь.
– Куда сяду? – ужаснулась Нила.
– На плечи, куда еще? Или ты остаться здесь решила?
– А можно я на вас обопрусь? На одной ноге доскачу.
– Не положено, – мрачно сказал Бойко. – Еще вторую повредим.
– Да кем не положено-то? – Неонила потихоньку впадала в бешенство. – Можно подумать, правила есть, как падать и как скакать.
– На все есть правила, – спокойно ответил усатый философ. – А кто их нарушает, тот ноги ломает.
«Елки-палки, он еще и поэт!».
А мужик тем временем опустился вниз, протянув к ней длинные загребущие руки. Запахло дешевым табаком, и Неонила машинально отшатнулась. Прапорщик терпеливо ждал.
– Так идем или остаетесь? – наконец поинтересовался он. Вопрос был поставлен ребром, и Нила, вздохнув, сдалась.
Сначала прапорщик Бойко нес ее на руках. Но хоть и невысокая была библиотекарша, и не толстая, однако путь был неблизкий. Поскольку садиться на шею она отказалась категорически – уж слишком поза какая-то интимная – Петр Иваныч просто перебросил ее, как мешок с морковкой, через плечо и поволок к пансионату.
Было неудобно, тряско и ужасно обидно.
Но другого выхода не наблюдалось. Нила не сомневалась, что если она опять взбунтуется, то снова услышит что-нибудь типа «Ну, оставайся тут».
У самого пансионата они встретили Нилину коллегу – Беллу Эдуардовну. Они познакомились в первый же день. Нила все хотела зайти к ней в гости, но так и не собралась. Хорошие книги привезла с собой, а в разоренном пансионате никаких интеллектуальных открытий не ожидала.
– С охоты, Петр Иваныч? – неделикатно поинтересовалась коллега.
– Да вот, на каблуках некоторые гуляют, – ответил тот, тяжело дыша. – Лодыжки вывихивают.
– На каблуках не положено, да? – Судя по всему, Белла Эдуардовна уже познакомилась с мировоззрением отставного прапорщика.
– Не положено, – беззлобно согласился тот. – А где врачиха?
– Мирра Леонидовна в отпуске, – «обрадовала» Белла. – Со вчерашнего дня. Через три недели будет. А сам вывих не вправишь?
– Вправлю, почему нет? – Похоже, Петр Иванович был на все руки мастер. И ноги.
– Ну, так вперед. Пошли в библиотеку.
– Это вы про меня? – спросила Неонила, вися на плече Петра Ивановича почти вниз головой. – И зачем в библиотеку?
– Там криков не слышно, – по-доброму объяснил прапорщик Бойко.
Наконец, добрались до библиотеки.
Несмотря на боль в ноге, сердце Нины екнуло.
На стене висела медвежья шкура, в углу стоял рыцарь в кованных латах, кругом портреты великих поэтов разных веков: Мандельштам по соседству с Фетом, Павел Васильев – рядом с Пушкиным, а Бродский и Лермонтов вообще были изображены неизвестным художником на одном графическом листе.
Но не это главное: на полках стояли вовсе не иронические детективы.
– Вот, все что нажито непосильным трудом, – гордо сказала Белла, заметив восхищенный взгляд коллеги.
– Откуда такое великолепие? – спросила Нила.
– Книги двадцать лет собирались. А шкуру и рыцаря у нашего бывшего директора стырила.
– Как – стырила? – Нила не привыкла слышать подобные выражения из уст библиотекарш.
– Его посадили – он земли у пансионата спер под элитный коттеджный поселок. А я у него – рыцаря с медведем.
– Поняла, – вынуждена была сказать Нила. Хотя не очень поняла.
– Давай ногу вправлять? – подал голос Петр Иванович.
– Давайте, – от безысходности согласилась Беляева.
Прапорщик Бойко положил ее на роскошный кожаный диван. Тоже, очевидно, стыренный у директора пансионата.
Нила с трудом перенесла прикосновение чужой мужской руки к своей ноге. Петр Иванович мягко, не больно, но внимательно ощупывал лодыжку.
– Ну, так дергайте уже, – не выдержала ожидания Беляева.
– Не положено без осмотра, – ожидаемо ответил добровольный лекарь. Затем, наконец, сказал: – Думаю, справимся. Только колготки сними.
– Это еще зачем? – занервничала Нила.
– А как я ухвачусь?
Снимать колготки Ниле не хотелось как минимум по двум причинам. Во-первых, она стеснялась прапорщика. Во-вторых, колготки были неоднократно подштопаны.
Она вопросительно взглянула на Беллу Эдуардовну. Та ответила на немой вопрос в своем стиле:
– Не, не изнасилует, – покачала она головой. – При мне не должен. Да и обед скоро, а это святое, правда, Петр Иванович?
– Правда, – беззлобно улыбнулся тот. Мол, трещите, сороки.
Нила, сконфуженно улыбаясь, начала стаскивать с себя колготки. Хорошо, хоть Белла помогла, прикрыла коллегу от усатого мужлана.
– Теперь как положено? – спросила пострадавшая у целителя.
– Теперь – да, – благосклонно ответил тот. Снова взял в крепкие пальцы ее лодыжку, легонько помял набухающую отеком ногу и вдруг резко дернул.
И снова нецензурное слово вырвалось из уст Неонилы Леонидовны Беляевой.
– А вы точно библиотекарь? – подозрительно спросил Петр Иванович. Белла же просто радостно захохотала.
– Точно, точно! – подтвердила она. – А будешь подкалывать мою коллегу, и от меня услышишь.
– Не буду подкалывать, – смиренно согласился прапорщик Бойко.
Между тем вывихнутая лодыжка встала на место, боль почти сразу отпустила, но отек все равно уже налился.
Белла отправила проголодавшегося целителя на обед и долечила коллегу сама. Нарисовала йодную сеточку, надела на ногу толстенный шерстяной носок, а сверху – настоящий валенок.
– Красота, – оценила она свою работу.
– Спасибо вам, – поблагодарила Нила.
– Может, уже пора на ты? – предложила та.
– С удовольствием.
С помощью вновь обретенной подруги исцеленная поскакала к себе в номер. Идя через пустой мрачный вестибюль, они столкнулись с женщиной, явно чем-то озабоченной и куда-то спешащей.
– Могу помочь? – дружелюбно спросила Белла Эдуардовна.
– Еще как можете! – обрадовалась та. – Еду вот в Городок, а в туалет хочется, сил нет!
– Так у нас вдоль любой дороги нынче писают, – удивилась Белла.
– Адвокаты вдоль дорог не писают! – заявила гостья. – Так у вас в фойе есть туалет? – Во всех смыслах теряла терпение Ольга Викторовна Шеметова. А это была именно она.
– Есть, но года три как заколочен, – бесстрастно ответила библиотекарша пансионата. Зато библиотекарша военного НИИ сжалилась и вошла в положение:
– Пойдемте ко мне в номер.
Проблема была решена почти мгновенно.
Ольга поехала дальше, в Городок, а на прощанье оставила своим спасительницам визитку.
Нила пробежала ее глазами. Сначала думала выкинуть – вряд ли ей когда-нибудь понадобятся подобные услуги – но решила отдать Белле.
Та положила ее в сумочку и пошла на обед. Неонила же осталась в номере лежать на диване, наслаждаясь покоем, отсутствием боли и наличием двух новых друзей, обретенных в этом забытом богом пансионате.
Настроение было отличным.
Все-таки жизнь бывает симпатичной даже в такую паскудную погоду.
О проекте
О подписке