Она стояла, прислонившись к перилам парадного круга и поглядывая поочередно то на лошадей, то (с чрезмерным, как я подумал, одобрением) на Дэна Хиллмана – одного из отважных и очаровательных молодых людей, с которыми я ее познакомил.
– Мистер Хиллмэн сейчас говорил мне, – сказала Кэт, – что этот невзрачный мешок костей, ну вот там – с головой, болтающейся возле колен, и с хлопающими ушами, – что это самая быстрая лошадь в скачке. Поверить мне этому или деликатно извинить милую шутку?
– Никаких шуток, – сказал я. – Это действительно самая лучшая лошадь. Не по виду, конечно, тут вы правы, но среди этой компании она, безусловно, верный выигрыш.
Дэн заметил:
– Лошади, у которых вот так опущена голова, обычно отличные прыгуны. Они смотрят, куда скачут.
– А мне нравится вон то великолепное создание, – сказала Кэт, глядя на жеребца с красиво изогнутой шеей и высоко поднятой головой. Большая часть его тела была покрыта попоной, чтобы охранить его от февральского холода, а открытый круп был выпуклым и блестящим.
– Он чересчур жирный. Должно быть, он отъедался, покуда лежал снег, и у него не было достаточного моциона. Он просто лопнет, если его заставить сделать что-нибудь.
Кэт вздохнула.
– Как видно, лошади полны парадоксов, как Дж. К. Честертон. Ничтожества кажутся великолепными, а великолепные кажутся ничтожествами.
– Ну, не всегда, – сказали мы с Дэном в один голос.
– Я с удовольствием продолжу для вас, мисс Эллери Пенн, – сказал Дэн, – курсы по изучению скаковых лошадей.
– Я очень медленно усваиваю сведения, мистер Хиллмэн.
– Тем лучше, – весело сказал Дэн.
– Ты не скачешь сегодня, Дэн? – спросил я.
– Скачу, приятель, в двух последних скачках. Ты не беспокойся, я присмотрю за мисс Эллери Пенн, пока ты будешь скакать на ее лошади. – Он ухмыльнулся.
– А разве вы тоже жокей, мистер Хиллмэн? – удивленно спросила Кэт.
– Да, – сказал Дэн и ограничился этим. А между тем он был восходящей звездой в нашей профессии. Он на глазах продвигался к вершинам. Пит Грегори первым отметил его, и это обстоятельство очень сблизило нас, уж не говоря о внешнем сходстве между нами. Посторонние часто принимали нас одного за другого: мы были одного возраста, оба темноволосые, оба среднего роста и почти одного сложения. Когда мы сидели на лошадях, разница была виднее: он был как жокей гораздо лучше. Мне никогда таким не стать.
– Я думала, что любого жокея можно сразу принять за выходца из Лилипутии, – сказала Кэт, – но у вас обоих вполне приличный рост, – Она взглянула на нас снизу вверх, хотя сама была достаточно высокой.
Мы засмеялись. Я сказал:
– Жокеи на скачках с препятствиями почти все приличного роста. Легче удержаться в седле во время прыжка через барьер, если у тебя достаточно длинные ноги, чтобы сжимать бока лошади. И в обыкновенных скачках без препятствий попадаются высокие парни, как мы. Хотя они, конечно, гораздо худее.
– Все мои иллюзии разбиты, – сказала Кэт.
– Мне нравится твоя новая лошадь, Аллан, – сказал Дэн. – Через год из нее выйдет отличный скакун.
– А вы тоже будете сегодня скакать на собственной лошади? – спросила его Кэт.
– Нет, у меня нет собственной лошади, – сказал Дэн. – Я профессионал, нам запрещают держать собственных лошадей.
– Профессионал? – Брови Кэт поднялись. Ее отлично скроенный костюм был явно обужен, это было заметно даже под курткой из верблюжьей шерсти. У нее был приятный голос, изящные манеры. Мне было забавно смотреть, как разбивалась еще одна иллюзия.
– Да, скачками я зарабатываю себе на жизнь, – сказал Дэн, улыбаясь. – Я ведь не Аллан, у которого папаша лопается от денег. Зато мне платят за любимое дело. Так что положение у меня великолепное.
Кэт внимательно переводила взгляд с одного из нас на другого.
– Быть может, когда-нибудь я пойму, что заставляет вас рисковать сломать себе свои элегантные шеи, – сказала она.
– Когда поймете, скажите нам, – сказал Дэн. – Для меня пока это тайна.
Мы вернулись к трибунам и посмотрели третью скачку. Невзрачная лошаденка пришла первой, опередив остальных на двадцать корпусов. Предубеждение Кэт значительно поубавилось после первой мили и исчезло совсем, когда лошадь взяла третье, последнее препятствие.
– Не воображайте, пожалуйста, что мы всегда знаем, кто придет первым, – сказал Дэн. – Жокеи плохие подсказчики. Но эта лошадь была фаворит. Фаворит, хоть убей!
Фаворит, хоть убей. Обычное ходовое жокейское выражение вонзилось в мое сознание, словно игла. Убийца Билла Дэвидсона рассчитывал на то, что Адмирал был фаворитом.
Фаворит, хоть убей... Убей...
Лошадь Кэт, которую купили как кота в мешке, была не так плоха, как я опасался. На втором препятствии она коротко вскинула задом и крутанула посреди скачка. Я вылетел из седла и вновь опустился на него только по чистой случайности. Очевидно, с помощью этого трюка Поднебесный избавился от своего прежнего жокея, которому я теперь сочувствовал от всей души. Жеребец повторил этот трюк, перепрыгивая через третий ров, но остальную часть пути мы прошли без всяких происшествий. Он обнаружил даже неожиданную силу ног на подъеме и, обойдя несколько усталых животных, закончил скачку четвертым.
Кэт была в восторге.
– Спасибо дяде Джорджу за его идею, – сказала она. – Я в жизни не получала такого удовольствия!
– Я думал, Аллан, что ты вылетишь на втором препятствии, – сказал Пит Грегори, когда я расстегивал пряжки подпруги.
– Я тоже, – сказал я с чувством. – Это чистое везение, что я не вылетел.
Пит смотрел, как дышал Поднебесный: у него поднимались и опускались ребра, но не чересчур сильно.
– Что ж, – сказал Пит, – в общем, это замечательная лошадь. Думаю, что еще в этом сезоне мы с ним выиграем пару скачек.
– Может быть, пойдемте разопьем бутылочку? – спросила Кэт. Глаза ее сияли от возбуждения. Пит засмеялся:
– Погодите, пока у вас будет победитель, за которого стоит распить бутылочку, – сказал он. – Я бы охотно выпил с вами более скромный тост – за будущее, но сейчас не могу, я занят в следующей скачке. Но я не сомневаюсь, что Аллан составит вам компанию. – Он искоса посмотрел на меня, забавляясь тем, как я безоговорочно поддался чарам мисс Эллери Пенн.
– Вы меня подождете, Кэт? – спросил я. – Я должен пойти и опять взвеситься, так как мы пришли четвертыми. Я переоденусь – и мигом...
– Я прогуляюсь у весовой, – обещала Кэт, кивнув. Я взвесился, отдал седло Клему, умылся и переоделся в свой обычный костюм. Кэт стояла у весовой, поглядывая на группу девушек, болтавших неподалеку.
– Кто они? – спросила Кэт. – Они стояли тут все время и ничего не делали.
– Это по большей части жокейские жены, – сказал я, ухмыляясь. – Стоять возле весовой – их главное занятие.
– И наверно, жокейские подруги, – сказала Кэт, криво улыбнувшись.
– Да, – ответил я и только сейчас почувствовал, как приятно знать, что кто-то тебя ждет у дверей. Мы зашли в бар и уселись в ожидании кофе.
– Дядя Джордж был бы потрясен, если бы знал, что мы пьем такой безалкогольный напиток за здоровье моего Поднебесного, – сказала Кэт. – Неужели вы никогда не пьете чего-нибудь крепче кофе?
– Конечно, пью, но не в три часа дня. А вы как?
– Моя страсть – шампанское к раннему завтраку, – сказала Кэт. Глаза ее смеялись.
Я спросил, не проведет ли она сегодня вечер со мной, но она сказала, что никак не может. Кажется, у тети Дэб званый обед, а дядя Джордж захочет во что бы то ни стало услышать, как вел себя его подарок.
– Тогда, может быть, завтра?
Кэт в затруднении смотрела на свой стакан.
– Я... я... завтра я обещала поужинать с Дэном.
– Черт бы его побрал! – взорвался я. Кэт засмеялась.
– А в пятницу? – настаивал я.
– Вот это с удовольствием, – сказала Кэт. Мы прошли к трибунам и наблюдали, как в пятой скачке Дэн пришел первым на голову впереди. Кэт бурно приветствовала его.
На стоянке автомобилей шла жестокая драка. Я вышел из ворот, собираясь ехать домой после последней скачки, и остановился как вкопанный. На открытом пространстве между воротами и первой линией автомобилей дрались человек двадцать, и дрались просто насмерть. С первого взгляда было видно, что удары наносились далеко не по утвержденным Куинсберри правилам бокса.
Это было страшно. Схватки между двумя-тремя завсегдатаями – обычное дело на ипподроме, но битва такого масштаба и такой свирепости, должно быть, была вызвана чем-то более серьезным, чем ставки на тотализаторе.
Я пригляделся внимательнее. Не было сомнения, что некоторые орудовали кастетами. В воздухе мелькали велосипедные цепи. Два человека лежали на земли почти неподвижно, застыв в напряженных позах, словно они совершали какой-то странный туземный ритуал. Пальцы одного из них были сомкнуты вокруг кисти другого, у которого в руке был нож с острым лезвием в три дюйма шириной. Лезвие было недостаточно длинным, чтобы нанести смертельный удар, оно было предназначено для того, чтобы резать и уродовать.
Похоже было, что сражались две примерно равные группы, но невозможно было различить, кто к какой принадлежал. Человек с ножом, медленно выпускавший его из рук, был почти мальчик, но большинство из дерущихся были вполне зрелыми людьми. Единственный пожилой человек стоял на коленях посреди дерущихся, прикрывая голову руками, а вокруг него бушевала яростная битва.
Они дрались в жутком молчании. Слышно было только их тяжелое дыхание. Зрители, возвращавшиеся домой с ипподрома, стояли полукругом с разинутыми ртами, все увеличиваясь в числе, но не проявляя намерения вмешаться в драку и попробовать прекратить ее.
Я увидел рядом с собой продавца газет.
– Из-за чего драка? – спросил я. На ипподроме не было ничего такого, чего бы не знали газетчики.
– Это таксисты, – сказал он. – Тут две соперничающие группы: одна из Лондона, другая из Брайтона. Неприятности между ними – вечная история, когда они сталкиваются.
– Почему?
– Не знаю, мистер Йорк. Но это у них не в первый раз.
Я поглядел опять на дерущуюся толпу. У одного или двух оставались еще фуражки на головах. Несколько пар катались по земле, несколько пар боролись, колотили друг друга о бока машин. Машины стояли там в два ряда, все шоферы дрались.
Кулаками и всякого рода железными предметами они наносили друг другу тяжелые увечья. Два человека стояли, согнувшись, держась в агонии за животы. Почти у всех была кровь на лицах, одежда была порвана в клочья.
Они дрались с диким бешенством, не обращая внимания на растущую вокруг них толпу.
– Они же перебьют друг друга, – сказала девушка рядом со мной, глядя на эту сцену с какой-то смесью ужаса и восхищения. Я поглядел через ее голову на человека, стоявшего по другую сторону от нее, на крупного мужчину шести футов ростом, с сильно загорелым лицом. Он смотрел на драку с угрюмым отвращением, сузив глаза. Я не мог вспомнить его имя, хотя чувствовал, что должен был знать его.
В толпе зрителей нарастало беспокойство, люди бросились искать полицию. Замечание девушки было не пустяковым: кое-кто из дерущихся, если бы не пришла помощь, должен был умереть от ударов, толчков и пинков. Судя по всему, они решили драться насмерть.
Драка создала пробку на автомобильной стоянке. Появился полицейский, взглянул на происходящее и ушел за подкреплением. Он вернулся с четырьмя пешими констеблями и одним конным, причем все были вооружены дубинками. Они бросились в гущу сражения, но им потребовалось несколько минут, чтобы остановить драку.
Прибыли еще полицейские. Таксистов растащили и кое-как разделили на две группы. Обе банды были одинаково побиты, ни одна не одержала верх. Поле битвы было усеяно фуражками и обрывками курток и рубах. Два ботинка – черный и коричневый – валялись на расстоянии десяти футов один от другого. На земле виднелись пятна крови. Полицейские стали складывать в кучу найденное оружие.
Когда волнение улеглось, люди стали расходиться. Небольшая кучка пассажиров такси подошла к полисмену, чтобы узнать, надолго ли задержат шоферов. К ним присоединился загорелый человек.
Один из журналистов, постоянно пишущий о скачках, стоял рядом со мной, что-то записывая в блокнот.
– Кто этот загорелый человек, Джон? – спросил я его. Он поднял на меня глаза и посмотрел, на кого я показывал.
– Кажется, его зовут Тюдор, – сказал он. – У него несколько собственных лошадей. Он недавно приехал. Миллионер. Я мало знаю о нем. Похоже, он недоволен, что не может уехать.
Действительно, у Тюдора был очень рассерженный вид, он упрямо выпячивал нижнюю челюсть. Мне все еще казалось, что я должен что-то вспомнить об этом человеке, но я не знал, что именно. Он не добился успеха у полицейского, который отрицательно мотал головой. Машины стояли пустыми.
– В чем тут дело? – спросил я журналиста.
– Междоусобная война, так мне сообщила агентура, – ответил он весело.
Пятеро шоферов лежали навзничь на холодной мокрой земле, один из них непрерывно стонал.
Журналист сказал:
– Половину из них отправят в госпиталь, половину – в полицию. Какой материал!
Человек, стонавший на земле, перекатился на живот, его стошнило.
– Пойду позвоню в редакцию. А вы сейчас домой?
– Жду этого проклятого Джо Нантвича, – сказал я. – Обещал подбросить его в Доркпнг, но он как в воду канул после четвертой скачки. Похоже, он поехал о кем-нибудь еще, а меня забыл предупредить.
– В последний раз я видел его, когда он ругался с Сэнди и получил от него по первое число.
– Да, эти двое здорово ненавидят друг друга, – сказал я.
– Знаете, почему?
– Понятия не имею. А вы знаете?
– Нет, – сказал журналист. Он улыбнулся мне на прощание и пошел на ипподром звонить по телефону.
Подъехали две кареты скорой помощи подобрать раненых шоферов. В кузов каждой машины сел полисмен, другой уселся рядом с водителем. Со всем этим грузом машины медленно потащились по дороге к главным воротам.
Оставшихся шоферов трясло от озноба – жар битвы остыл, и сырой февральский ветер стал пробирать их. У них одеревенели суставы, они были в синяках и кровоподтеках, но нисколько не раскаивались в том, что произошло. Человек из одной группы вышел вперед, скорчил рожу другой группе и оскорбительно плюнул в ее направлении. Его рубашка была в лохмотьях, а лицо распухло от синяков. Его бицепсы сделали бы честь кузнецу. Его шелковистые темные волосы падали челкой на лоб. По виду это был опасный человек. Когда полицейский взял его за руку, чтобы отвести обратно к его группе, он резко обернулся и зарычал. К ним стали придвигаться еще двое полицейских, и темноволосый неохотно подчинился.
Я решил уже махнуть рукой на Джо, когда он вдруг вышел из ворот и окликнул меня, даже не подумав извиниться за опоздание. Но не я один заметил его появление.
Высокий загорелый мистер Тюдор шагнул в нашу сторону.
– Нантвич, будьте добры, подбросьте меня в Брайтон, – сказал он уверенно. – Как видите, такси на приколе, а у меня через двадцать минут важное свидание.
Джо рассеянно посмотрел на шоферов.
– Что случилось? – спросил он.
– Не все ли равно! – нетерпеливо сказал Тюдор. – Где ваша машина?
Джо бессмысленно посмотрел на меня. Казалось, его мозг работал на малых оборотах. Он сказал:
– Э... моя машина... она не здесь, сэр. Меня самого обещали подвезти.
– Вы? – обернулся ко мне Тюдор. Я кивнул. Джо, с характерной для него небрежностью, не представил нас друг другу.
– Я буду вам обязан, если вы подвезете меня в Брайтон, – быстро сказал Тюдор. – Я уплачу вам, как за такси.
Он был очень напорист и в большой спешке. Было бы трудно отказать ему в услуге, которая мне ничего не стоила, а ему была так важна.
– Я отвезу вас даром, – сказал я, – но вам придется потесниться: машина у меня двухместная.
– Если она мала для троих, Нантвич останется здесь, а вы потом заедете за ним, – сказал Тюдор решительно. Джо не выказал удивления, но я подумал, что мистер Тюдор чересчур уж привык не считаться ни с чьими удобствами, кроме собственных.
Мы обогнули группу избитых шоферов и направились к моему «лотосу». Тюдор уселся. Он был такой большой, что не было никакой надежды, что Джо тоже втиснется в машину.
– Я вернусь за тобой, Джо, – сказал я, подавляя свое раздражение. – Подожди меня на шоссе.
Я сел в машину, медленно отъехал от стоянки по дороге к ипподрому и повернул на Брайтон. Моему «лотосу» было слишком тесно при таком движении на дороге, он не мог показать всю мощь своего рокочущего мотора фирмы «Клаймакс». Я ехал со скоростью сорок миль и мог спокойно подумать о моем удивительном пассажире.
Глянув вниз, переключая скорости, я случайно увидел его руку, лежащую на колене. Пальцы были широко расставлены и напряжены. И вдруг я вспомнил, где я его видел. Я узнал именно его руку, Загорелую, с синеватым отливом под ногтями.
Он стоял тогда в баре в Сандауне спиной ко мне, и его рука лежала на прилавке рядом со стаканом. Он разговаривал с Биллом, а я стоял позади него, не желая прерывать их разговор. Потом Тюдор осушил свой стакан и ушел.
Теперь я поглядел ему в лицо. – Как жалко Билла, – сказал я.
Коричневая рука слегка дернулась на колене. Он повернул голову и стал смотреть на меня.
– Да, конечно, жалко, – медленно сказал он. – Я надеялся, что он будет скакать на моей лошади в Челтенхэме.
– А вы большой любитель лошадей? – спросил я.
– Да, конечно.
– Я был как раз позади него, когда он упал, – сказал я и, подчиняясь какому-то импульсу, добавил:
– Слишком много вопросов возникает по этому поводу.
Я почувствовал, как огромное тело Тюдора напряглось рядом со мной. Я знал, что он все еще смотрит на меня, его присутствие давило почти физически.
– Да, наверно, – сказал он.
Он явно хотел еще что-то добавить, но передумал и посмотрел на свои часы.
– Подвезите меня, пожалуйста, к отелю «Плаза». У меня там деловая встреча, – сказал он.
– А где это? – спросил я.
– Тут недалеко. Я покажу вам. – Своим тоном он низводил меня до роли его шофера.
Мы проехали несколько миль в молчании. Мой пассажир был, по-видимому, погружен в размышления. Когда мы подъехали к Брайтону, он показал мне дорогу к отелю.
– Спасибо, – сказал он холодно, неуклюже вытаскивая грузное тело из моего приземистого автомобиля. Всем своим видом он давал понять, что принимает солидную услугу, оказанную ему совершенно посторонним человеком, как нечто должное. Он сделал уже два шага в сторону от машины, как вдруг обернулся и спросил:
– Ваше имя?
– Аллан Йорк, – сказал я. – Всего доброго. – Я отъехал, не дожидаясь ответа. Я тоже умел быть резким. В зеркале я видел, что он стоит на мостовой, глядя мне вслед.
Я возвратился на ипподром.