Читать книгу «Цитаты о другом наследии» онлайн полностью📖 — Анны Атталь-Бушуевой — MyBook.
image

спать, не спадая от форменной кожи в ритм многомерной коллизии -

ночью».

«Дров не рубил, не стропилами в воздух ты закрываешь мне

солнечный фатум, чтобы от ночи искать – этот поздний мир

совершенства и опытом звать там».

«Между искусством ты спишь и не знаешь, что идеалом ты в форму

рожаешь мысленный Бог из подручной приметы – ждать этим

фатумом где-то».

«Чёрные ночи, как в духе арабском спят, покрывая мне дух

многослойный, чтобы и завтра там стало мне рано – к жизни чутьё,

образумившись в стать».

«Раны на сердце, что ночи примета, здесь под итогом снуют для

поэта, взяв этот мир и кусочек тепла, где открываешь ты день – от утра».

«Поздно уже понимать, что ты русский, стало для снов непомерно

большое – данностью общество, жить и прощаться в смыслах

культуры за этим пространством».

«Если бы ад мне не принял ту форму – то, словно ночь я б его

рисовала в низменной позе и между причала душ одиноких, замыслив

так осень».

«Почерком снова ты ночь перенял, в дух современности жизнью

пленял жар многолетний от дрожи в руках, чтобы угрюмостью

ждать там – меня».

«Люди от скуки садятся в том ночью в дар привилегии собранной

чести – видеть свою утомлённую позу между маразмом и образом

личности».

«Чтобы ты сам восхвалял небом сон – встань и притронься от

чувства к нему, словно от жажды ты встретил весну к личности,

падая под пустоту».

«Сны для Европы, что в точности звери – падают в право на теле

последними, падают в чёрном своём одеянии и не узнают о форме -

в тоске».

«Опыт из страха ночного за нами нежно крадётся и стих обнимает,

где ты под зверем и манией помнишь, что отыскал упреждение – знанию».

«Стилем короткой строки по абзацу верность свою соизволит обнять

– долгий вампир, точно в ночи пространство, где ты из глаз

понимаешь им мир».

«Мир на монете и ночь без итога – в каждую душу крадутся, как

чайки в слипшейся важности встретить от толка – твой современный

манер и ответы».

«Русский не спит, но играет на кости, в том убеждая соперников в

масти, что одиночество будто бы роли там для него – утоление в страсти».

«Опять исчез под ролью большинства и ночь – твоя примета между

нами, где сызнова ты ищешь речь словца и тянешь дух российский -

в стороне».

«Ветер для русского ночью не греет, но на конце принесёт и удачу в

пользе от ревности, будто бы раньше было спокойнее в качестве -

мира».

«Успокой свою душу и мерно поспи, пусть тебе необычностью

встретят те рамки – путь земной, от которого дух позади, а играет в

душе только ритм – музыкально».

«Нет мне от места удобнее в ночи, чем распрощаться из древности в

точке – мира в себе уязвлённого, будто – я за собой в том играю от

чувства».

«Сон мне английский не снится, нет смерти выждать от потуги в

каждом там сердце, что понарошку из кладези высмеял – ты только

день и печали в конце».

«Франция в полной луне между планкой выше и выше, но ждёт в

этом странный мир от невольника в новой нам – скуке, где за

бесчестностью странно в разлуке».

«Только ли миру почёт ты оставил, ждал своё сердце у ночи

бескрайней, где и объём предрассудков не спит, думает жизнью

корить – этот вид?»

«Лебеди в чистой оправе из толков снова плывут по бескрайнему

северу, снова уносят там вымыслом – рок, чтобы и русский родился

пророк».

«Смыслом бескрайней, песчаной затеи стал в безграничности видеть

ты тени, но от избытка и в поле несчастном – спишь, только ратуя

время за нами».

«Не приходи от разницы в печали, но ветром дуй свой маленький

пророк, чтоб мы опять внутри не одичали, но стали к смерти

мужеством на жизни».

«К привиранию близит то счастье день земной и в руках человека -

на монетное плачет в том чувство дух посредственный, чтоб

обещать нам покой».

«Бой идёт, но уж нет никого, только совы под звук благородства

воспевают от мысли свой рок и плачевности душу – из грёз».

«На ночном перелёте ты ранил мне в душе свой последний

источник, будто в разнице мысли мы сами – стали новым внутри

перелётом».

«Не потерял ты волю в гласном сне, а только умер в правилах, чтоб

жить на свете белом в принципах – людей».

«Опять не увидишь ты зарево в чёрном, своём поимённом культурой

взрослении, но станешь сегодня ты мужеством новым, чтоб стилем

любви собирать этот ад».

«Для ночного пера – суть глуха и тонка, точно ноты искра под

неведомой плотью, верит в прошлом, что сам ты поладил из лет на

эпиграфе черт – с посторонним пространством».

«Глухарь и летний почерк между нас, что может быть ещё

прекрасней в судьбах, когда идёшь ты думать, что погас тот луч в

тоске от солнца перед днём?»

«Где горит твой фонарь от души, там идёт по модерну и пламя этой

ночью, чтоб видеть свой мир и тащить этим эхо наверх».

«В городском подземелье царя слышит воздух плохую примету, но и

птицы летают, коря, что нет вымысла в этой поре».

«За двором на конце ноября ты прочтёшь мне сонет между осенью и

покинувший холст от души – будет следующей ночью от нас».

«За собой ты почти затушил сигарету из прошлого образа, где

сбиваются в ливни под крик – только стаи превратностей в сумме ночей».

«Очень долго ты думаешь, чтобы возник твой случайности шарм в

голове, но не носишь ты шляпу, а просто парик, где нелепей ты сам

и манеры лица – не сбиваются в гущу твоих новостей».

«Самым прошлым ты ждал, что за чёрной стеной мне не будет

противнее выключить ад, но спадает от ночи тот свет, что несёт

обстоятельство прошлого, будто бы взгляд».

«На сову ты похож и ушастый, как стиль твой манер идеалов -

убеждать этот мир, принимать мне поклон, где на каждом шагу

будоражат иллюзии ночи – под вьюгу».

«Снежный ком в голове на земной параллели ища – ты не ходишь

под мыслью своей, утопая под звук идеальности ночи, что куда-то

девались там два наконечника плотной оскомины прошлых сердец».

«Бумажный бум на толщей кипы книг и строит Вавилон под стражей

вдоль глазниц – твой мир теней, когда бы встретил ночь ты в них

одних и смог бы мне – помочь».

«Где у ночи по оси Вселенной не крутит та тень, распинаясь и

кланяясь в обществе – сложную спину, там пройдём мы в душе, как

по срезу из странной беды и над ночью поставим свой круг -

идеального сердца».

«Если ты не крут, а ночь длинна – вылей сотни правил в стержень

зол, вслед за правом вымершим, где два мира провожают – свой позор».

«Идеалами светишь в ночи – точно филин и касаешься формы у носа

за смерть, но при этой любви обоюдной картины – ты ведёшь свой

источник под роль идиота».

«Я бы прошла между ночью по зеркалу, вылепив старый момент,

как и явь, я бы спустила на том – формой множества долгие тени от

сердца, за древность держась».

«Мне нет смысла прогуляться ночью, след моей тоски завыл в

причине, что не будет обществом там днём – это измерение хранить,

себе умом».

«Питер прочит слой ночи и нервно мотает за своей непокорной

судьбой – головы, чтобы видеть от будущих сердцу медалей – только

путь идеальности, где повезёт».

«Опровержение и часть внутри морали мне вынесли на суд -

противный оземь, искусственный проток, откуда знали – мы форму

соболезнования в нём».

«За Москвой только ночи не прочат мне сегодня тот дух

современности, может стало там спаться так ровно, что блуждают

медведи под скромный – путь надёжности, чтоб передать».

«Смотрит медному озеру в полночь мир самобытный и что-то

читает, встретив свой сумрак на мысленной крыше, словно бы кот

этот дух не узнает».

«Где нет места тебе выбирать свою жизнь, словно ночью пройти

необузданный путь – ты вернись от предчувствия словом назад и

закрой этим телом пути, не почувствуя».

«На мокром следу между звёздной причиной мне мало тоски, где

померкло упорно твоё красноречие, будто бы вышло тем миром в

судьбе – зло в ночной перспективе».

«Между поводом быть мне артистом и проторенной волей над

ночью – ты летаешь, чтоб падать от смысла между обществом,

двигая совесть».

«Размер между качеством жизни не прост, но ночью крадётся от

ужаса хвост и мыслью своей дребезжит по нутру, чтоб видеть

плохую погоду к утру».

«Череп мужества в вымыслах рока мне предстал в удивлении ровно

для искусства по ночи, как знаю этот путь удивления – сном человека».

«Прямо ли, косвенно в мысли играет почерка странная медь – от

придирок, к лучшему ужасу в том понимает, что мы не вышли для

ночи там мило».

«За человеческой кожей нет срока, злая судьба вертит подлинник в

чувствах и, словно ночью так станет – пророком, вдаль

посмотревшим иллюзию – мира».

«Вечность дублирует мании в людях между свободой и верностью

выше, чтобы искать этим ночь, где угодны мы поневоле грустить -

от придирок».

«Русскому вторит та верности маска, что необычно за ночью мне

видно гордый ответ быть в душе человеком и по судьбе там не

плакать – за веком».

«Право не носит укора стремление, правом не нужно искать

проявление в ночи искусства, как будто бы филины сняли тебе звон

свободный и вывели».

«Держишь за роскошью малое время, держишь и сам там не знаешь,

чтоб стыло в ночь одиночество в каждой руке, чтобы искать на

втором потолке».

«Путь от предания снимет ту маску, даль мироздания выстроит

глазки в путь от надежды, что сон мне приятен между любовью и

временем – в хвате».

«Ещё пустил слезу под русскую берёзу, а ночью сон укроет день

земной – твой вечности манер, как будто бы без правил ты сам себе и

страхом пережил – весь этот мир».

«Над желанием общества встали мне путы, но в ночной тишине из

пути ниоткуда слышит разницы полная в сущности лун – мне

сегодня погода играть свысока».

«Между женской и лунной природой ты снова – видишь общества

маску и риски, откуда знать не можешь условие времени – будто

стало ветром твоё откровение в чувствах».

«Чёрный ворон уселся в подножии рока и виляет хвостом по судьбе

одиноко, чтобы плыть за Вселенной у праздного горя, где горит

слабо мыслью – тот солнца пожар».

«Минуты пишут в точности на масках, что ночью ты остался в мере

славный, такой наивный в мудрости, что слышно, как воздух

переполнился пространством».

«Музыка вновь поиграет на чёрном, верном твоём полотне, где бы

слово видимой ясности в ночи упрёков – стало блюсти одиночество в

жизни».

«Монолитная грань от рождения в ночи – стонет в позе людской, что

сегодня не против жить фатальностью позы главенства и маять

удивление близкое, будто бы память».

«У ночи вылит в золотой оправе и странный вид напоминает в

чувствах – сегодня ветхий мир на пережитках, что ты один остался

там, как ворон».

«Почему ты не льёшь эту солнца осеннюю пыль веков, затворяя

свой низменный почерк, ведь тебе для ночной пустоты не просили

мы – жить и звать единение в разнице силою?»

«Если дурак мне не может покоем вызнать за притчей скупое в

раздолье – значит и я не могу этим ночью знать обезумевший вид

одиночества».

«Маски сброшены в маленькой линии, путы спрошены жить по

оставленной идеальности заданной памяти, чтобы русскому в

старости верить – в ночи».

«За другой постановкой исчезла нам смерть, но стоит этим ночь и

губами прядёт идеальную встречу от сумерек почерком, будто

высмотрел взглядом природы – ничьей».

«На тебе не рубаха, не солнца тесьма, на тебе долгожданные

проводы ночи, за которой ты ждёшь свой ответ над бедой, повторяя

свой дух идеалами прошлыми».

«Давно приметил ад наедине и скоба в сто частей понятна мне, что

гвоздь доселе вбитый в середину – искусственного утра на окне».

«Ты не голый, но сам одолел боли мира и этим созрел здесь идти по

сердцам – вслед за чувством, что у ночи души идеалы совьёт».

«Прямо иль тихо ты вышел из дома, точно упорный актёр и

привычка думать из чистого – чистого лона, что на грязи ты не

будешь – отмычкой».

«Право мне советует, как только жизни ты отдал вторую мину – там

отдать и третью, чтобы звонко шла пожаром ночь по переливу».

«Если воин в ночи не такой и плохой – то от чувства ты ждёшь

построение в личном, неприметном сюжете, что можешь рукой ты

достать до небес, опуская им ветер».

«Лунный дух снабдил меня погодой, чтобы лучше видеть в дар

земли, чтобы идеалами от моды стать серьёзней – прямо до зари».

«Где змея показала клыки на природе – там истошный ты страх

пережил и вопишь, что сегодня не будешь искусством на моде, так

прилежно в ночной темноте повторять – этот стих».

«Безумию рука сказала прямо в спину, что город спит в огне и

между ровных дней – нет места привыкать сюжетом воедино, вести

тот ужас глаз – напротив смерти в нас».

«Слепок на маске, как дух африканский в чистой низине из

медленных бед тонко укроет ту впадину жаркой, будто уснул ты

внутри для поэта».

«Мне во французском кабаре искали много лиц – немые толки, а ты

всё множил обществом иголки, чтоб к бару среди ночи подойти».

«За здравие мы пили в сто свечей и также отмечали в поле гулком,

но ночь прошла, а в качестве речей – не стал мне мир убогим

промежутком».

«Где стена переходит за призраком мира, подпоясанным в нижней

каморке вещей – там поэт разобрал идеалами мины и стоит среди

ночи, притронувшись к ней».

«Заметил на заре ты крокодила и стало так тепло в душе индейской,

что форма субъективности пропала – искать тот свет от ночи на ногах».

«Пришелец из мнительной формы огня, за что ты сегодня не

любишь меня, за право иль толки внутри от людей, что низменней

ночи не видел своей?»

«Пить ли чай мне по-английски вровень с мутной формой идеалов

сна или жизни дать ещё таблетку в капельке строптивого вина?»

«Поступаешь, как знаешь и тень не твоя в европейской равнине

свидетельства мира, где за гиблые толки жуёт не твоя – просвещения

стёртая грань – нам карнизы».

«Много могут в жизни Короли и отдать тебе вопрос для мины, и

отпрянуть в форме злой беды, где и ночь такая же, как ты».

«Зря ты прячешь свой свёрток внутри от любви, нам под чёрной

медалью из времени черт, что не знали мы будущий мир от ответа -

над Россией одной по судьбе провести».

«Вдаль гарцует всадник между ночью, пыль копыт он поровняет с

миром и один внутри душе не против – узнавать свой час по переливу».

«Зайцы в поле и синие – синие ночи мне пророчили в зиму той

крайней деталью, ну а ты расправлял этой влажности после

идеальные ноты под сложной – моралью».

«Пусть внутри не пустили тебя бы на бал, но путём однородного

часа не схожи мы, как глупые дети, что видят дороже эту ночь в

беспробудной извилине черт».

«Много дней у Европы и также ей близко жить в тоске от

спустившихся вдоволь ночей, что безграмотный рыцарь в пути

обелисков может вынуть свой мир – подороже речей».

«Словом видишь оттепель на суше, а над морем стая белых птиц, все

они от ночи в такт прибились – выяснить кто время встретил в них».

«Задавая вопросы из нежности боли ты уснёшь мне на коже и

будешь доволен, что условишь свой труд одинаковой ниши, где уже

никого от чутья – не услышишь».

«Прямо к толкам скажет мне природа, что мужской сюжет не видел

спину, мне одной поодаль ночью – только, я ищу свой свет от половины».

«Утром ли скажет вопросами мир, что ненадёжный им правит актёр,

но пережиток тот будет во сне – словно условие в древности сил».

«Не врагом ты мне кажешься, просто тупой и один остаёшься

блуждать за судьбой, что несчастье не к каждому взгляду опять -

понимает ту ночь из-за глаз за тобой».

«Мне под ношу души нет пристрастия мстить, непокорностью

бредить и вызнать укор, а потом, что по ночи искать бы мотив,

чтобы в каждую рожу за именем – выпить».

«Недалёкий и пылкий роман для двоих стоит больше, чем денежный

в сумме мешок, но за ночью откроет ларец этот мир и один ты

останешься – видеть там толще».

«Будешь любовью искать сувенир в каждой, опрятной своей

сердцевине, что за пристрастием в ночи горит – гордый фонарь и о

том говорит».

«Блуждание в лице харизмы русских лет несметно руководствуется

в жизни, где ждёт свои года и пищу черт, которые там носит, сняв

под ночью».

«Перемена руля от другой тишины, что, быть может, меня не

спросили, а только взглядом подлинной ночи условили взять

укрощение качества жизни – за прошлым».

«Не медаль мне корит путь земли от людей, но о том говорит ночь

скупая, что против жизни дать современный на сне – сувенир, чтобы

вылечить общество это – утопией».

«Обзор в душе за деревянной тьмой неслышно сердцем протащил

тюрьму, в другое тело с краешка Вселенной, чтоб вспомнить

идеальности вину».

«Человек не без горя приходит к ответу между прошлым в квартире

своей, что одет или помнит тот ужас на чёрном портрете

идеальности ночи, забыв силуэт».

«Форма философской суеты жмёт сегодня душу в половину сердца

телом зрелым, чтоб ты стал ему, как птица и маяк».

«Задаёшь мне вопросы о прошлом и сны – постоянные спутники в

космосе плотном, чтобы время настроило тени в черты идеальной

приметы движения – прошлого».

«Между ложью в сказанном раю стыл твой день и сон – на

перерывах, чтобы смелый воин на краю знал бы тот отчаяния – след».

«Стол из важной зрелости в душе льёт свои строптивые приметы,

тонет в обличении добра, но от ночи форму узнаёт».

«В каждой степени мира в фортуне стынет власти прямая седина, но

горит из пристрастия в людях – только ночь на канате из мира».

«В этом был ты быком и направил свой клык на судьбу

первозданной истории в миг, а потом прочитал ей строптивые сны,

чтобы видеть людей и немного весны».

«Задавай вопросы к одному лишь счастью между сном и серединой

смелости, что сам себе не шут, но гордишься пользой – для людей».

«Фраер на английской тишине, как неловко думаешь ты мне, что

отвёл бы душу в призраке путём мира необъятного, что много мы

живём».

«Из писателя вышла слепая струна и направила в точности мира -

свой рай, что немного там можешь ты ждать и её обнищавшее к

слову, притворное – правило».

«Командир на готовом плато для двоих, что же ночи наделали в

розыск идей, что теперь ты отчаялся жить, будто псих стал ты

верить о подлинной маске – двоих?»

«Бездна земная под смыслом причины ищет свой страх

постороннего чуда, но не вопит там вампир, где от чувства -

вылеплен мир и поэтому чует он».

«Близко от странной приметы видна ровная гладь идиомы

Вселенной, ночью, что стала тебе белизна – зыбкой пучиной и волей

надменной».