Яма – это место, где из тебя делают нелюдя.
Яма – это место, куда попав однажды, ты жалеешь, что здесь оказался.
Яма – это про то, что хочется забыть, но раз в месяц она то и дело всплывает в страшных снах.
Я сглотнул, провожая взглядом скрытые в земле наблюдательные пункты. Старые бетонные сооружения времён холодной войны поросли мхом. Ворота на военную базу были открыты, КПП пуст, проржавевший шлагбаум поднят.
Переключив на первую скорость, Маркус зашуршал по гравию и заехал на объект, согнав с дороги стаю голодных ворон.
Впереди показался казарменный блок – четыре серых неприметных здания с заваренными дверьми. В одном из них крыша провалилась внутрь, окна второго этажа выбиты, на первом заколочены.
Маркус посмотрел через стекло вверх. Он знал, за нами наблюдают. С того момента, как мы въехали на территорию, он не проронил ни звука. Лишь шум от колёс, каркающих ворон и гуляющего за окном ветра.
В конце казарменного блока стояли два БМП, устремив дула в сторону границы с Финляндией. С правой стороны вертолётная площадка. Только по вырванной траве, проросшей из асфальта, можно было догадаться, что на базе что-то происходит.
Остановив машину между двух БМП, Маркус поставил на ручник, медленно, не глядя на меня, достал ключи зажигания и вышел. Я следом. Подойдя к танку, он засунул руку куда-то в проём над гусеницей и, потянув на себя, со скрежетом открыл задний отсек.
Внутри всё сжалось, захотелось в туалет. Закрыться и не выходить до тех пор, пока про меня не забудут. Заметив, что я мешкаю, Маркус подтолкнул меня в спину. Я прошёл к отсеку и на миг остановился. Снизу на меня повеял затхлый воздух. Резкие ступени вели глубоко вниз. Держась за поручень, я пригнул голову и, осторожно переступая, стал спускаться вниз.
Затхлый воздух мусолил ноздри, обтекал всё тело и давил всё глубже вниз до тех пор, пока под ногами не показалась ровная плоская поверхность из жести.
Дождавшись, пока Маркус спустится, в крохотном тамбуре, где до конца не получится выпрямиться, зажглась единственная тусклая лампа красного света. Подойдя к лампе, Маркус встал ровно напротив тяжеленной металлической двери, напоминающей те, которые устанавливают в банковских хранилищах, и разместил руку на площадку в стене на уровне пояса. Сенсор под рукой, помигивая, просканировал ладонь, и дверь со скрежетом стала открываться. Медленно, неуверенно скрипя массивными петлями.
Пригнувшись, я зашёл первый, следом, толкнув меня, вошёл и Маркус. Хрустнув шеей, он сбросил обувь и снял куртку, мягкий свет по периметру длинного коридора стал включаться. Световая линия пробегала по полу и потолку, как бы очерчивая пространство.
В нашу сторону, опираясь о трость, шёл мужчина, который за этот год ничуть не изменился. Маркус приветливо склонил голову вбок и сложил за спиной руки.
Каждый шаг отдавался стуком трости о металлический пол.
ТУК. ТУК.. ТУК…
В такт этих стуков билось и моё сердце, разве что, чем ближе подбирался к нам старик, тем быстрее оно отсчитывало удары. Зубодёр, как его называли другие испытуемые, остановился, прижав к стене трость, и широко раскрыл объятия.
И лучше бы вам не знать, почему у него такое прозвище…
Широкие объятия и такая же широкая улыбка поверх седой бороды Зубодёра были следствием. А у каждого следствия есть причина. С неё, пожалуй, и начну рассказ.
В тот день, когда я впервые оказался в лесном домике крёстной, время потекло медленно, как тающий воск на горящей свече.
Я много спал, восстанавливая силы. Тётя Люба 3 раза в день натирала мою кожу мазью с резким травяным запахом. Аппетит приходил постепенно – сначала бульоны, затем супы, перед сном выпивал горьковатые настойки, от чего половину ночи першило в горле.
Самым сложным было уснуть…
Каждая смена положения отзывалась болью в коже, и только ближе к полуночи, когда простынь пропитается мазью, я засыпал коротким рваным сном, чтобы проснуться от головной боли. Было так больно, что я стискивал зубы, лишь бы не разрыдаться, лишь бы не разбудить тётю. Это было похоже на то, когда в жаркую погоду куснёшь мороженное и, закрыв глаза, ловишь колющую боль, будто пломбир упал не в глотку, а точно на лобную долю. Всё познается в сравнении. Теперь вот уже 8 ночь подряд я чувствую настоящее мучение, будто самосвал с только что вытащенным из морозилки эскимо разгрузил полтонны точно мне на макушку.
Я перевернулся на другой бок. Скомканная простынь забилась в ногах. По груди катятся капли пота.
Но страшнее всего говорить о снах. Они стали другие. В них я не действующее лицо, а наблюдатель. Я смотрю на всё со стороны через тонкое стекло между сном и осознанием сна. Как если бы, сидя в кресле, я долго-долго переключал каналы, а потом случайно вышел на СНЫ ТВ и беззвучно, почти не дыша, вглядывался в картинку.
В тётином доме было всё, чтобы свыкнуться с тем, что на меня свалилось. Я постепенно привыкал, до тех пор, пока однажды не зашёл в мастерскую, где к стене стояло прижатое старинное зеркало, накрытое тканью. Я приблизился, поднял руку и, зажав между пальцев ткань, сдёрнул её.
В лёгких не хватило воздуха, чтобы вскрикнуть, вместо этого я прикрыл рот рукой и, выпучив глаза, рассматривал незнакомца. На меня по ту сторону отражения смотрел отдалённо похожий на меня человек с красноватой кожей, покрытой тонкими древовидным рисунком. Я подошёл ближе. На груди волос не осталось, бровей тоже нет, а волосы… Не веря своим глазам, я провёл рукой по серебристым волосам, которые когда-то были чёрными.
В больничной палате зеркал не было, как и в ванной комнате в домике тёти. Потеряв равновесие от внезапного головокружения, я рухнул на одно колено и повалился на плечо, пытаясь схватиться за висящие на крючках фуфайки. Сорвав крючки с петель, я уронил всё с грохотом на пол, и уже через полминуты, склонившись надо мной, стояла крёстная. Её пряди выбились из-за ушей, нависая, как пучки проводов, опутавшие телевизор. Руки в перчатках покрыты грязью, она быстро их стянула и выбросила в угол.
Выбежав из комнаты, она совсем скоро вернулась и поднесла к носу пахучую склянку. Резкий запах прошиб мозг, выгнав помутнение. Помогая мне встать, крёстная, как и я, не сразу увидела человека, которого я впоследствии стал называть Маркусом, стоявшего в дверном проёме.
А когда увидели, стало уже поздно…
Зубодёр с Маркусом переглянулись, и латыш, кинув куртку на пол, ринулся в объятия старика. Картина маслом, блин… Старая морщинистая рука ходит по спине хладнокровного убийцы, как утюг, пытающийся разгладить складки.
Я переминался с ноги на ногу.
Старик вылез из объятий, обхватил лицо Маркуса в ладони и пристально посмотрел в глаза. Еле заметное мягкое свечение вокруг радужек глаз Зубодёра блеснуло фиолетовым светом. На лице старика заиграла улыбка.
– Молодец. – сказал он, хлопая Маркуса по плечу.
Не дожидаясь, когда я подойду к нему, старик потянулся за тростью и шаг за шагом, стук за стуком по металлическому полу подошёл ко мне. Я отшагнул назад, тут же упёршись пятками в тяжёлую металлическую дверь. Опустил глаза. Вижу две пары ног – своих и старика.
Шершавая кожа ладоней скользнула по моей щеке, и наши взгляды пересеклись. Ненадолго, лишь на мгновение, но даже его хватило, чтобы ощутить, как тебя только что миллиметр за миллиметром просканировали. В этом мимолётном осмотре ничего не утаить, ноги слегка подкашиваются, по спине пробегает ток, а фиолетовые огоньки в глазах старика дьявольски мерцают.
Закончив осмотр, Зубодёр скривился, от чего показался краешек его заячьей губы, скрытой бородой.
– Пойдём, выпьем чаю. А ты! – его тон изменился, налился сталью. – Куртку подбери, тут тебе не гостиница.
Маркус пробубнил что-то на латышском и, замыкая нашу тройку, поплёлся сзади.
Старик опирался о мою руку и шёл по коридору. От него пахло старостью и коньяком, но умеренно, так, чтобы ухватиться за аромат и тут же его отпустить. Вся эта демонстрация старости – прикрытие, в руках старика огромная сила над такими, как мы, да и всем миром, если уж на то пошло. Даже сейчас, ковыляя по коридору, он знал, о чём я думаю, и про себя наверняка посмеивался над моей наивностью. Он медиум. С него всё и началось.
Пока мы шли по длинному коридору, напоминающему вытянутую кишку, из стали толщиной в два метра, я расскажу, что знаю, а знаю я не много.
Настоящее имя Зубодёра – Павел Сергеевич. В годы холодной войны он работал в разведке до тех пор, пока его так же, как и меня, однажды не ударила молния. Пролежав в военном госпитале, он заметил, что что-то не так… Сначала через врачей, которые пытались скрыть тайну, а, точнее, маленькую опухоль размером с горчичное зёрнышко в мозге, а затем и через других людей. Он ещё не овладел даром, но уже научился видеть второй слой правды, лежащий между словами и мыслями. С тех пор он стал читать людей как книгу. Это самое «зёрнышко» в мозгу есть в каждом из нас, в каждом Молнере, который приобрёл силу через удар молнии. Зубодёр дал название опухоли – «Поцелуй бога».
Свернув за угол, старик снова вернулся к трости и, подойдя к глухой металлической двери, встав на цыпочки, дал просканировать сетчатку глаза. Через секунду дверь в самое современное и засекреченное логово Молнеров, заскрипев петлями, отворилась.
– Добро пожаловать домой, сынок. – сказал Павел Сергеевич, пропуская нас вперёд.
Я лишь устало выдохнул, вспоминая, как долго проторчал тут в последний раз и через какие испытание пришлось пройти, чтобы проявить свою силу.
Просторное помещение купалось в свете овальных ламп, подвешенных невидимыми тросами к потолку. Направленный, мягкий… Как солнце, пропущенное сквозь пористое облако, лампы заполняли холл светом. Воздух был свеж, умеренно прохладен. Никакой затхлости, запаха мазута или пыли – всё это осталось позади, в том мрачном коридоре.
Зубодёр прошёл вперёд. Его шаги бесшумны, трость больше не стучала. Поверхность мягкая, как прорезиненный пол детской площадки. Я помню это правило безопасности, чтобы не проводить ток.
– Как тебе перестановка? – спросил Павел Сергеевич. – Пригласили специалиста по фэншую, так сказать.
Маркус прошёл к стойке из матового стекла и, взяв зелёное яблоко из вазы, впился в него зубами. Подмигнув мне, он поднял руку, чтобы вытереть губы, и из подмышки показалась чёрная, почти сливающаяся с водолазкой кобура. Кобура с тем самым пистолетом, который он вытащил, когда стоял в домике моей тёти. Триггеры – пистолет, беззаботная поза и ухмылка – водоворотом унесли меня в воспоминание нашего первого знакомства.
Отстукивая по бедру мелодию пистолетом, Маркус дождался, когда мы с крёстной обернёмся и заметим его. Тётины пальцы сжали моё плечо так, как капкан сжимает жертву. Во рту вмиг пересохло, мозг стал лихорадочно думать.
– Я не причинить вам вред, если вы не делать глупости.
Я чувствовал дыхание тёти в своих волосах. Кинул взгляд на упавшую вешалку с крючками… Почти рядом, но недостаточно, чтобы одним движением ухватить. Только я мысленно просчитал вероятность, как…
– Это и будет глупость. Большой… большой глупость.
– Что вам нужно в моём доме? – спросила тётя со всей невозмутимостью, на которую была способна в данный момент.
Маркус перевёл взгляд на меня. В этом взгляде всё считывалось без слов.
– Я?
Тот кивнул.
– Он никуда не пойдёт. – вмешалась тётя.
– Вам известно, что это? – Маркус засунул руку в карман и быстрым движением достал крупную монетку. – Орёл – и я устранить вас, решка – и я пытаться всё решить миром. Как вы думать, что мне выпало, когда я зашёл в этот дом?
Я подался вперёд, но тётины пальцы удержали меня.
– Не нужно. – сказала она.
– А что нам остаётся делать? – я положил свою влажную ладонь на тётину руку. – Мы в лесной глуши, полиция будет ехать сюда целую вечность…
– На столе лежат официальные документы смерти вашего… – Маркус пощёлкал пальцами вспоминая слово. – Пелемяник? Да, пелемяника. Также место захоронения после неудачного случая с молнией.
От моей уверенности не осталось и следа.
– См-м-мерти? – переспросил я.
– Официально да. Вас не существует больше, вы умерли.
О проекте
О подписке