Сверкнула молния, накрыв меня белой ослепительной вспышкой. Стало так ярко, что, казалось, я ослеп. Невероятно громкий звук хлопка и взрыва оглушил.
Я не успел понять, что произошло, не успел закричать или испугаться. Что-то еле уловимо тонкое, как самая крохотная раскалённая иголка, вонзилось в темечко и прошло насквозь по каждой клетке моего тела. Я стал заваливаться вперёд, как подкошенное дерево. Руки, ноги не слушались, и я со всего размаху вмазался в раскисшую от влаги землю, потеряв сознание.
Очнулся. Тело свело – одна невыносимая судорога, спазмы пробегали волнами, до безумия сокращая мышцы.
Трясёт. В ноздрю затекает дождевая вода. Не могу шелохнуть и пальцем. К озону примешался запах горелой плоти. Один глаз в грязи, второй широко раскрыт. Всё ещё ярко.
Капли больно бьют по обожжённой коже. Я хочу заплакать, но не могу… Так больно, что я чувствую себя высушенным коллекционным жуком, приколотым булавкой в рамочке.
Глазное яблоко закатывается, и я снова теряю сознание.
Что-то тянет. Приоткрываю глаза. Веки щиплет, сетчатка горит огнём. Не получается даже вскрикнуть, вместо этого я жалобно мычу.
Меня тянут за подмышки, я с трудом разбираю собственные волочащиеся по влажной земле ноги. Моргаю. Лучше не становится. Что с ногами? По всей коже красные тонкие линии, напоминающие древовидный рисунок. Снова отключаюсь…
Прихожу в себя от запаха бензина и шума мотора. Я в лодке. Вижу силуэт сгорбленной спины в дождевике. Небо чистое, помигивают звёзды.
На повороте, меня заносит и что-то соскальзывает с меня. Кожа чешется. Где моя майка, шорты… Я совершенно голый, укрытый то ли марлей, то ли сеткой. Я мычу, силуэт спины оживает, и я вижу повёрнутую голову старика, он испуган.
Лодка ускоряется и подпрыгивает на волнах. Укачивает. Теряю сознание.
Кто-то берёт меня за ноги. Разлепляю глаза. Где я? Слышу сирену, вижу красно-синие огонёчки. Меня подхватывают за шею, плечи, ноги, тащат… Всё тело горит, как один большой ожог. Я мычу от боли. Перекладывают на носилки. Поднимают руку, и игла вонзается в вену, пуская по артериям обезболивающее. Хлопок двери. Скрип носилок. Трогаемся.
– Не отключайся. – неизвестный голос вытаскивает меня из дрёмы.
Покачивает. Сирена не затихает. Хочется уснуть, промотать этот момент, но голос не даёт мне это сделать.
Остановились. Быстрые шаги. Открывают двери. Тянут носилки. Чья-то рука возле моей головы. Снова просят не отключаться, на этот раз настойчивее.
Закатывают в больницу. Шумно. Вокруг снуют врачи. Горит флуоресцентная лампа.
Медбрат хватает носилки и быстро катит по коридору. Я чувствую запах пота и лекарств. Вижу, как болтается серебряный крестик поверх халата.
Колёсико носилок поскрипывает на каждом стыке. Медбрат ускоряется. Меня вносят в освещённую комнату, и я теряю сознание.
Вот так в меня и ударила молния… И я снова возвращаюсь туда, с чего начал рассказ.
Ломик занесён над головой, гримаса злости исказила лицо моего палача.
– МОЛИСЬ, СУКА! – орёт он, брызгая слюной.
Я переношу руки к груди, прикрываю глаза и одними губами шепчу продолжение «Отче наш», то и дело сбиваясь, спотыкаясь о слова молитвы. Я не хочу умирать. Губы подрагивают. Я слышу его дыхание, чувствую его запах. Я не готов, нет…
Шаркающий звук возле двери вырывает меня из ступора. Раздаётся приглушённый выстрел. Кровь брызгает на лицо липкими тёплыми каплями. Ломик глухим ударом падает возле моего уха.
С дыркой в черепе палач падает на колени и тут же наваливается на меня, придавив своей тушей. Мне нечем дышать, пытаюсь просунуть руки под его плечи, пихаю и.. еле как приподнимаю эту тушу на 10-15 сантиметров.
О боже… Из его головы сочится багровая струйка крови, я до боли в шее вытягиваюсь, чтобы кровь не затекла в глаза.
Раздаются шаги в мою сторону, а затем мёртвое тело сползает назад, давая мне возможность глубоко вдохнуть. Отползаю на локтях к стене, фонарик далеко, не дотянуться.
– Ни на миг тебя не оставить. – подаёт голос мой старый приятель.
Я устало прикрываю глаза. Маркус… Старый добрый Маркус.
– Нам положено сваливать, если хотим унести живые ноги.
Я любил Маркуса за две вещи.
Первая – за его латышский акцент и слегка задиристый голос в стиле раннего Ван Дамма.
Вторая – за его пунктуальность, он уже четвёртый раз вытаскивает меня из переделки.
Маркус подаёт руку. Хватаюсь и встаю. Ауч… Не могу до конца выпрямить правое колено.
– Что не так?
Пощупав коленную чашечку, я убедился, что всё в порядке, и через боль выпрямился.
– Пора. Уходим.
Маркус быстрым шагом подошёл к двери, повернул за угол и вернулся с двумя канистрами бензина. Протискиваясь возле меня, он обильно полил спину трупа, прошёл вглубь по коридору, оставляя дорожку бензина, затем скрылся за стеной и стал поливать там.
– Мне нужно забрать личные вещи.
– Никак нет. – Маркус ходит с фонариком, булькая остатками бензина на дне канистры.
– Дай хотя бы забрать куртку, я в чёртовом драном на заднице халате!
– Никак нет. – отрезал он и, схватив меня за грудки, потянул к выходу.
Спускаясь по лестничным пролётам старой заброшки, я держался ближе к стене. Перил не было, и дырка между лестниц нервировала меня 3 месяца, пока я жил в этом логове. Дорожка из бензина закончилась на втором этаже.
– Иди и сядь в машину, я спущусь через минут несколько.
Передав в мои руки ключи, Маркус залез в карман кожаной куртки и достал зажигалку.
Я стал спускаться через болевые ощущения, опираясь на правую ногу. Возле двери стояли две бочки, пришлось протискиваться, чтобы влезть в щель. Отодвинув ржавую дверь, выхожу наружу.
Ночь. Заброшенная подворотня Питера. Окна соседнего дома заколочены. Перехожу через дорогу и сажусь в старенький Шеви, в ноздрях стоит бензина.
Выглядываю в окно. Сквозь заколоченные окна лестничной клетки вижу краешки языков пламени, поднимающиеся от одного этажа к другому.
Дверь подъезда с грохотом открывается. Маркус бежит к тачке, перепрыгивает через капот и садится за руль. Я протягиваю ключи. Шеви грозно рычит, и, визжа покрышками, срывается с места.
Смотрю в боковое зеркало. 5 этаж с уликами и следами моей работы пожирает огонь, извергая клубы дыма из заколоченных ставень.
Маркус приподнял булочку и залез пальцами под листья салата.
– Ненавидеть огурцы. – вытянув маринованный огурчик, он брезгливо скинул его под стол. – С детства раннего.
– Откуда у тебя аппетит, ты полчаса назад…
– ТЧЧ! – набитым ртом осадил меня он.
Я всё никак не могу привыкнуть. Этот совершенно спокойный вид лица, да ещё и зверский аппетит. Скользя взглядом от перемазанных рук кетчупом к заляпанному стакану молока, я сморщился.
– Ешь.
Смотрю на свой бургер. В ноздрях ещё запах крови и бензина. – Я, пожалуй, пропущу этот поздний ланч.
– Нам долго ехать. – кусает, медленно жуёт мощными челюстями. – Я не останавливаться. Ехать.
Я молча встал и прошёл в уборную. Закрыл дверь, дёрнул на всякий случай ручку. Подойдя к раковине, набрал в раскрытые ладони воду и плеснул на лицо. Тёмные, почти багровые капли упали в водосточную трубу. Значит, я плохо протёр виски влажными салфетками. На чёрных волосах колтуны. Запустил пальцы, потянул вверх выдрал клок волос… Всё в слипшейся крови.
Вымыв руки с мылом, я оттянул щёку и посмотрел на то место, где совсем недавно были два зуба. Чёртов ублюдок… Проведя языком по новообразовавшейся ямке, я вздрогнул от удара кулаком в дверь.
– Да?
– Ехать. Сейчас.
Ещё раз обливаю лицо холодной водой и, закрыв кран, тянусь за бумажными полотенцами. Чёрт, пусто. Открываю дверь.
Маркус проходит в уборную и, встав на моё место, моет руки.
– Я собрал еду в дорогу.
Выхожу в коридор, встретившись глазами с официантом. Тот быстро отводит взгляд, берёт поднос и идёт к кассе.
– Чёртов полотенец! – кричит он на всю бургерную.
За кассой бедный официант что-то с грохотом роняет.
Капая с рук водой, Маркус идёт к столу, где мы сидели, хватает всю салфетницу и картинно вытирает руки. Затем забирает завёрнутый в бумагу бургер, толкает им мне в грудь и идёт на выход. Я за ним.
Бедный официант не знает, куда себя деть. Его, конечно, понять можно – заваливаются в 4 часа ночи два фрика, на вид только-только сбежавшие с карнавала. У одного под драным халатом вся кожа покрыта рисунком в виде распустившегося дерева от удара молнии, у второго блондина, одетого во всё чёрное, ненавидевшего маринованные огурцы, взгляд чокнутого. Кто же ещё догадается запивать бургер молоком? Только чокнутые!
– Пока – говорю я, выходя на улицу и стягивая пояс халата.
– Куда едем? – говорю я, подходя к тачке.
Маркус выковыривает языком остатки бургера.
– Ну, так что? – давлю я.
– В яму. – ответил он, открывая передо мной дверь.
Зная, как я ненавижу яму, как всем нутром чувствую отторжение только от одного упоминания, где надо мной проводили опыты, я врос в землю. И только когда Маркус с усилием надавил на плечо, я подчинился.
Значит, в яму…
Чтобы сбросить напряжение, я опустил сиденье назад и сделал вид, что задремал.
Всё начиналось так безобидно, как попытка сделать что-то значимое в этом мире. Как я ошибался…
Глубоко дыша, зажав между ладоней лацканы халата, я погружаюсь в воспоминание годичной давности.
Стоя в приёмной городской больницы, я отрешённо смотрел в сторону ребёнка, балующегося с полупустым кулером. Он наливал воду в ладошку, отбегал и с визгом выливал её на макушку своего младшего брата. Тот хмурился и коряво кидал в него детальками Лего.
Тонкие тётины пальцы скользнули по моему подбородку. Поворачивает голову к себе. Встречаемся взглядами. Улыбается.
Из родственников только тётя Люба, младшая сестра моей матери, ринулась мне помочь. Это она настояла на скорейшей выписке, и уже через 4 дня я стою в приёмной и подписываю бумагу о принятии ответственности.
Тётушка в свои 52 года выглядела на 40 – стройна, подтянута, и лишь морщинки в уголках глаз да седина говорили об обратном. Она была моей крёстной. А когда моя мать сошлась с отчимом, избивавшим её каждую неделю, они разругались. Мать осталась с отчимом и переехала в северный город, где у этого борова нашлась работа, а тётя ушла в себя, переехала в лес и посвятила себя травничеству.
– АЙ! – Завопил старший пацан, которому деталька Лего всё-таки угодила в глаз, и накинулся колотить младшего своей мокрой ладошкой.
– А ну разошлись! Иначе жопу тебе и тебе начищу. – встряла тётя.
В этом вся она. Никогда не пройдёт мимо, если запахнет жареным.
Мы переглянулись с женщиной за стойкой администрации. Мне выдали бланк с лекарствами, который тётушка мигом выхватила и, демонстративно разорвав на глазах у женщины, выбросила в урну.
Заговорила она только когда мы прилично отъехали от больницы:
– Ты не голоден?
В её крохотном Ниссане пахло птичьим помётом. Я покачал головой.
Ехала она медленно, держась правого ряда, даже слишком медленно. Пару раз ей посигналили, на что она опустила окно и вытащила свой тонкий средний палец, показав водителю, что она о нём думает. Я впервые улыбнулся за 4 дня.
Кожа ещё побаливала, чесалась. Это было похоже на то, когда выходишь из моря, и солоноватая плёнка сковывает любое движение.
Я никогда не был у неё в гостях, мать после их ссоры избегала разговоров о сестре, и я только раз краем уха услышал от отчима: «А эта любительница кореньев да стебельков совсем с катушек съехала». Мне захотелось ударить его своим маленьким кулаком в его жирный живот. Больше я о тёте не слышал, а если и слышал, то мать быстро шикала, стараясь сменить тему.
Тётя совсем не была похожа на мою мать. Черты лица, комплекция, характер – всё было диаметрально противоположное, от чего складывалось впечатление, что они вовсе не сёстры.
О проекте
О подписке