В штаб Стесселя вскоре собрались: высокий, мумиеобразный начальник Четвёртой Восточносибирской стрелковой дивизии генерал-майор Фок, всегда добродушно улыбающийся, неизменно спокойный и уравновешенный начальник вновь формируемой Седьмой Восточносибирской стрелковой дивизии генерал-майор Кондратенко, генерал-майор Белый и, наконец, неизменный ротмистр Водяга.
Стессель прочитал собравшимся сообщение штаба наместника и предложил высказаться. Первым заговорил Кондратенко.
Начальник Квантунского укрепленного района генерал-адъютант Анатолий Михайлович Стессель
– Надо не говорить, а действовать. Поднять полки по тревоге и направить их в пункты, намечаемые мобилизационным планом, – коротко произнёс он.
– В том-то и беда, что у нас мобилизационного плана до сих пор нет, – возразил Рознатовский.
– То есть как это нет? – изумился Кондратенко. – Крепость существует шестой год, а мобилизационный план до сих пор не разработан?
– Сколько раз говорил я вам, Владимир Семёнович, чтобы вы поторопились с составлением мобилизационного плана. Безобразие это нетерпимо дальше! – накинулся Стессель на Рознатовского.
– Но, ваше превосходительство, я вам три варианта докладывал, а вы не удосужились их рассмотреть и утвердить, – отпарировал Рознатовский.
– Теперь не время для споров. Надо срочно наметить план обороны крепости и всего Квантунского полуострова, – оборвал его Стессель.
– Моя бригада разбросана в Дальнем, Цзинджоу[25], Артуре и у железнодорожной станции Нангалин, – начал Фок. – Её необходимо срочно сосредоточить в одном месте, полагал бы, или в Артуре для защиты крепости, или у Нангалина, как узловой станции, откуда полки легко могут быть переброшены по любому направлению.
– Мы не знаем, где японцы, – заметил Дмитриевский, – быть может, они уже высаживают на побережье десант, связь у нас по берегу плохая.
Упоминание о десанте вновь повергло Стесселя в панику. Он вскочил с места.
– Четвёртую дивизию надо не сосредоточивать, а рассыпать по всему берегу для наблюдения за морем, Седьмую дивизию, как ещё не вполне укомплектованную, оставить в Артуре или двинуть поблизости – в Голубиную бухту или в бухту Луизы. Нет, лучше двинуть лишь одну бригаду туда, а другую сосредоточить при штабе крепости; Роман Исидорович, я вас прошу остаться при мне. С уходящими полками направьте генерала Горбатовского.
Приняв это решение, Стессель немного успокоился. Наличие целой бригады в непосредственной близости к его штабу и присутствие Кондратенко, успокоительно действующего на него, придало ему бодрости.
– Где же начальник инженеров крепости полковник Григоренко[26]? – вдруг спохватился Стессель. – Я хочу знать, в каком состоянии находится сухопутная оборона крепости.
– Я его вызвал в штаб, но его не застали дома, верно, где-либо в городе на именинах застрял, – доложил Дмитриевский.
– Чёрт знает что такое! Враг у ворот крепости, а как дело обстоит с сухопутной обороной – неизвестно. Роман Исидорович, быть может, вы знаете, как идёт постройка сухопутных фортов и батарей? – спросил Стессель. – Григоренко я целую вечность не видел. Он ко мне только за деньгами является, а я ему не даю, больно много тратит их.
– И напрасно, ваше превосходительство. У Григоренко не хватает денег для расчёта с рабочими-китайцами, и постройка чего-то да стоит. С положением на сухопутных фортах я знаком хорошо. Недавно сам с Григоренко объезжал работы. Положение там очень плохое. Готов, да и то далеко не совсем, лишь один форт номер два, но и на нём ещё артиллерийские позиции не оборудованы. На фортах номер один и номер три ведутся ещё только земляные работы. Работы там не меньше чем на три-четыре месяца. Форт номер четыре лишь разбивается на местности, к работам на фортах номер пять и номер шесть и на всех промежуточных батареях и укреплениях ещё не приступали. Так что сухопутной обороны в настоящий момент фактически не существует, – резюмировал свой доклад Кондратенко;
– Что же инженеры четыре года делали? – кричал Стессель.
– Инженеры дома в Новом городе себе строили, на это и деньги ушли, – буркнул Фок.
– Береговые укрепления закончены. Сооружены двадцать две батареи. Очевидно, инженеры этим и занимались, – заметил Белый.
– Кроме того, крепостные артиллеристы уверяют, что у них и людей для обслуживания сухопутного фронта нет, – вставил Дмитриевский.
– Совершенно верно, – подтвердил Белый. – В конце января из Варшавы к нам должен отправиться вновь сформированный третий батальон, но едва ли раньше марта он будет здесь. Без него людей у меня не хватит.
– Не оставить ли в таком случае полки Четвёртой дивизии в Артуре? – предложил Рознатовский.
– Ни в коем случае, – горячо запротестовал Стессель. – Нельзя допустить высадки японцев где-либо на Квантуне. Для этого необходимо везде быть готовыми к отражению десанта.
– Я считаю, что опасность десанта явно преувеличивается, – спокойным тоном сказал Кондратенко. – Морской десант на неприятельскую территорию очень трудная вообще операция. При наличии же зимней штормовой погоды и пусть ослабленного, но всё же ещё боеспособного флота десант для японцев может кончиться катастрофой. Едва ли они в ближайшее время рискнут на него, но всё же следует иметь в виду эту возможность. Наблюдать за морем необходимо.
– Что же мне делать? – не унимался Фок.
– Тебе дана задача – охранять берег, сам думай, как её лучше выполнить, – уже миролюбиво промолвил Стессель.
– Хороша задача – охранять двести вёрст берега. При этом ещё немедленно, по тревоге, среди ночи, неизвестно где, – недовольно ворчал Фок, поднимаясь с места.
– А вам ясна задача, Роман Исидорович?
– Вполне. Разрешите уйти? – откланялся Кондратенко.
За ним последовал и Фок. Белый также стал прощаться.
Ржавая военная машина Порт-Артура заработала. Поднятые по тревоге части двигались в разных направлениях по улицам города. Вновь сформированные полки Седьмой дивизии впопыхах забыли захватить боевые патроны; не зная города, полки путались в темноте, попадали не туда, куда надо, сбивая с толку себя и других; конные ординарцы скакали с различными приказаниями и путали части, внося ещё большую суматоху в общий беспорядок. Полки столпились на улицах и площадях, отчаявшись до рассвета разобраться во всём этом сумбуре.
На железной дороге не оказалось ни свободных составов, ни паровозов, и части Четвёртой дивизии были двинуты походным порядком за сто – сто пятьдесят вёрст по гористой и разбитой дороге.
Только наступление рассвета наконец дало возможность разобраться во всём этом хаосе.
Стессель, серый от бессонной ночи, объезжал полки, поздравлял их с началом войны и призывал «чудо-богатырей» не посрамить земли русской и на радость царю-батюшке побить японцев. Солдаты, измотанные бессонной ночью, вяло слушали генерала и нестройно кричали «рады стараться».
Береговой фронт Порт-Артура был протяжением около девяти вёрст. Правый его фланг находился на юге, упираясь в горный массив Ляотешаня, у бухты Белого Волка. Расположенные здесь батареи носили наименование батарей Белого Волка. Далее к северу, вдоль побережья, шла гряда Тигровых гор, отделяющих внутренний бассейн от моря. Высота этих гор достигала пятидесяти – шестидесяти сажен, так что они почти полностью скрывали от взоров противника с моря и внутренний артурский рейд, и город. Полтора десятка батарей, расположенных на Тигровке, как коротко называли Тигровые горы, составляли вместе с батареями Белого Волка южный сектор берегового фронта. Тигровка оканчивалась низкой песчаной косой – Тигровым Хвостом, загнутым в сторону внутреннего рейда. Тигровый Хвост узким и мелким каналом отделялся от Золотой горы, господствовавшей над всем северным сектором берегового фронта. На этой горе находилось несколько батарей, что делало её сильнейшим опорным пунктом всего берегового фронта. Впереди Золотой горы выступал в море Электрический Утёс, названный так за свою наиболее мощную в крепости электропрожекторную установку. Далее к северу, постепенно снижаясь, шла Крестовая гора с расположенным перед ней Плоским мысом, а затем гора Стрелковая, составлявшая часть идущего перпендикулярно к берегу Драконовского хребта. Здесь, на месте стыка берегового и сухопутного фронтов, находилась левофланговая береговая батарея номер двадцать два.
Так как Порт-Артур прежде всего считался морской крепостью, задачей которой являлась защита русского флота от нападений с моря, то немедленно по его занятии в 1898 году было приступлено к сооружению береговых батарей.
Всего на приморском фронте было сооружено девять долговременных батарей нормальной профили[27], двенадцать батарей временных, облегчённой профили, со ста восемью орудиями. Среди них было всего пять десятидюймовых пушек и десять одиннадцатидюймовых мортир, остальные орудия были более мелких калибров. Самой сильной считалась батарея Электрического Утёса, на которой находилось пять десятидюймовых пушек и две пятидесятисемимиллиметровых, игравших роль пристрелочных орудий.
Эта батарея, расположенная на высоте сорока четырёх саженей над уровнем моря на сплошном гранитном массиве, имела сто восемьдесят метров длины и около двадцати одного метра ширины. Её гранитный бруствер круто обрывался к морю и был так же сер, как и склоны Золотой горы, что очень способствовало маскировке укрепления со стороны моря. Хотя сами орудия и не имели щитов для прикрытия прислуги, но над площадкой для наводчиков, сверху, у десятидюймовых пушек имелись лёгкие козырьки из волнистого железа. Забетонированный гранитный бруствер почти полуторасаженной высоты до известной степени укрывал людей от огня морских орудий. Между орудиями в десятисаженных траверсах[28] находились пороховые и снарядные погреба и казармы для номеров, имевшие выходы к орудийным площадкам. На флангах батарей крайних траверсов были устроены бетонные казармы на взвод артиллеристов. На среднем траверсе, несколько опущенная в бруствер, помещалась сложенная из камня будка для горизонтально-базного дальномера. Самостоятельного командирского пункта на батарее не было, и предполагалось, что в бою командир будет находиться около дальномера. На правом фланге в одном общем гнезде помещались две скорострельные пристрелочные пушки.
Вдоль всей батареи, сразу за орудийными площадками, шла широкая шоссейная дорога. Несколько на отлёте, справа от батареи, на небольшой высеченной в скале площадке расположен был прожектор.
В глубокой лощине за Утёсом имелись одноэтажные казармы для размещения роты крепостной артиллерии, офицерский флигель и несколько хозяйственных сооружений. Тут же, в пещере, выдолбленной в тыловой стороне Утёса, помещались электрическая станция и погреб для провианта. От казарм и флигеля к батарее вела широкая пологая дорога. Перед офицерскими квартирами был разбит небольшой палисадничек, а несколько поодаль виднелась площадка для ротного огорода.
Попасть на Утёс из города можно было, или перевалив через Золотую гору, или в объезд её. Обе эти дороги были длинны и извилисты, что делало сообщение Утёса с городом довольно затруднительным.
Большая сложность управления огнём такой батареи, как батарея Электрического Утёса, заставляла назначать на неё командиров из числа наиболее опытных и знающих офицеров крепостной артиллерии.
В момент начала военных действий батареей на Электрическом Утёсе командовал капитан Николай Васильевич Жуковский, который жил здесь же. При батарее были также квартиры для двух младших офицеров – штабс-капитана Чижа и поручика Борейко.
Двадцать шестого января батарея номер пятнадцать Электрического Утёса целый день была занята приёмкой трёхсот десятидюймовых и такого же числа пороховых зарядов. Солдаты были крайне утомлены перетаскиванием тяжёлых пятнадцатипудовых снарядов и четырёхпудовых зарядов, которые им приходилось вручную носить в погреба. Тяжёлая и опасная работа была окончена лишь с наступлением темноты.
Уставшие за день солдаты после ужина и вечерней переклички сразу же разошлись по койкам; недолго сидел в своём кабинете и Жуковский. Вскоре весь Утёс погрузился в крепкий сон. Только часовой одиноко бродил по батарее в ожидании смены.
В девять часов вечера на пост заступил канонир Давид Заяц – маленький худощавый еврей, случайно попавший в артиллерию и своим неказистым видом резко выделявшийся среди стройных, высоких, крепких артиллеристов.
Пройдясь по батарее, Заяц поднялся на бруствер и уселся на камень около дальномерной будки: ночью можно было допустить и отступление от устава гарнизонной службы.
Поставив около себя винтовку, Заяц свернул цигарку и с удовольствием закурил. Перед его глазами расстилалось спокойное, чуть туманное море и виднелась цепь ярких огней эскадры.
Мысли Зайца перенеслись в далёкие Свенцяны, где осталась его молодая жена с двумя маленькими детьми. Прошло уже почти четыре года, как он их покинул, будучи призван на военную службу и отправлен за десять тысяч вёрст в Порт-Артур. Больше месяца ехал Заяц до Артура, пытался в дороге бежать, но был пойман, выпорот и направлен под конвоем к месту назначения. Несладко жилось ему и в Артуре. Слабосильный, непригодный к тяжёлой службе в артиллерии, он был зачислен в нестроевую команду.
Заяц промёрз, встал со своего места и прошёлся вдоль бруствера батареи.
Всё было по-прежнему спокойно, по-ночному тихо и темно.
Неожиданно на море прогремел выстрел, за ним другой, третий, загрохотала сразу вся эскадра. Заяц удивлённо смотрел на море, не понимая, что там происходит. Потом решил: «Моряки манёвру делают», – и стал спокойно наблюдать за развёртывающейся перед ним картиной. Взблески выстрелов, огни прожекторов, столбы воды, взлетавшие вверх при падении снарядов в море, представляли красивое зрелище.
«Здорово жарят, как у нас на состязательной стрельбе», – подумал Заяц.
Подошёл разводящий и сонным голосом осведомился, что это за стрельба.
– Ученье у моряков, – ответил Заяц.
Разводящий почесался, зевнул и лениво проговорил:
– Тебе ещё полчаса достаивать, сам придёшь, разбудишь Белоногова, а я спать завалюсь, – и неторопливо спустился с бруствера.
Вскоре стрельба прекратилась, и Заяц пошёл сменяться. После смены, согревшись в тёплом караульном помещении, он мгновенно заснул.
Разбудили его около четырёх часов утра.
– Смена, что ли? – пробурчал он.
– Какая смена, японец войной на нас пошёл! Рота по тревоге вызвана на батарею, – ответил ему дежурный по роте.
– Да ну? – изумился Заяц. – Значит, как с вечера стреляли моряки, была война, а не манёвры?
На батарее в темноте двигались солдаты. Мерцали ручные фонари. Пороховые и снарядные погреба были открыты, чехлы с орудий сняты, около них толкались солдаты. Откуда-то из темноты доносился спокойный голос Жуковского. На море было совершенно тихо. Эскадра по-прежнему усиленно освещалась прожекторами.
Заяц пришёл к своему посту у денежного ящика, досадуя на беспокойную ночь. Он ещё не верил, что началась война, и считал, что всё это только солдатские побасенки.
– Генерал Белый сообщил, – говорил Жуковский солдатам, – что японцы неожиданно напали на наш флот и взорвали три корабля. Можно ожидать с минуты на минуту нового нападения. Поэтому за морем надо следить в оба и быть готовыми к открытию огня.
Заяц насторожился.
– Неужели и впрямь война? Прощай тогда Свенцяны надолго, если ещё живой останешься, – волновался он.
– Прикажите прожекторной команде наладить освещение, – кому-то в темноте отдавал распоряжение командир роты. – В случае тревоги немедленно сообщить мне и сразу же вызвать людей на батарею.
– Слушаюсь, ваше высокоблагородие.
По голосу Заяц узнал фельдфебеля Назаренко.
Люди ушли с батареи, и Заяц опять зашагал в темноте.
Около восьми часов утра, когда утренний туман над морем стал рассеиваться, на горизонте один за другим стали показываться многочисленные дымки. Несколько миноносцев понеслись им навстречу.
Находившийся в это время на батарее штабс-капитан Чиж приказал дальномерщикам следить за миноносцами, которые не то шли на разведку, не то собирались атаковать появившиеся корабли.
Миноносцы, далеко не дойдя до приближавшихся дымков, вдруг легли на обратный курс, усиленно сигнализируя при этом флагами.
Штабс-капитан решил, что тревога была ложная, и уже начал спускаться с бруствера, когда вдруг загрохотали двенадцатидюймовые пушки с флагманского броненосца «Петропавловск», а затем и других кораблей. Чиж сразу ослабел и должен был опереться о дальномерную будку, чтобы не упасть: он понял, что перед ним в утренней дымке ясного солнечного дня находится вся японская эскадра.
Быстро нарастающий свист
О проекте
О подписке