Прихожане церкви, в которой я готовился принять сан, любили и уважали меня. Они говорили, что я читаю мысли. Я слышал в их мыслях то же самое. Они так думали не всерьёз, но были совершенно правы. Я подсказывал им как поступить, давал добрые советы, часто они не могли сформулировать свой вопрос, но у меня уже был готов ответ для них.
Небольшая деревня Бушмилс располагалась на берегу реки Буш и с 1608 года была известна на всю страну своей одноимённой вискикурней1. Каждый житель знал друг друга, помогал ближнему, если тот нуждался в помощи.
Я закончил учёбу в городе спустя несколько недель после трагедии, старый священник сразу же принял меня к себе в приход, давал ночлег, пока я строил новый дом на месте сгоревшего. Он называл меня своим преемником и позволял по воскресеньям исповедовать прихожан.
На одном из утренних чтений молитвы я заметил девушку. Раньше я не видел её в нашей церкви. Она сидела возле выхода на корточках, держа на коленях холст и водя по нему кистью. Пока священник читал, я рассматривал её. Она напомнила мне лесную фею: платье было тёмно-коричневого цвета в мелкий узор, будто бы соткано из сухих листьев, даже в медных длинных волосах торчали то ли листочки, то ли веточки, наверное, зацепившиеся за пряди случайно, но казалось, будто вплетены туда нарочно, из-под длинного подола платья выглядывали грубые ботинки, которые так не вязались с её тонким станом – она держала спину ровно всю молитву, будто на её макушке лежала тяжёлая книга. Чтение молитвы подошло к концу, и я отвлёкся на прихожан, а когда вновь посмотрел в сторону выхода, девушки там уже не было, что ещё больше усилило во мне ощущение, будто я увидел лесную фею, которая снова затерялась среди деревьев и кустарников.
Вечером старый священник хотел сам пойти в исповедальню, но в последнюю минуту доверил сегодняшние исповеди мне. Я никогда не видел лиц тех, кто приходил выговориться, но всегда различал их по голосу и по голосу их мыслей. От прихожан меня отделяло окно, которое было завешено плотной материей.
Первой по ту сторону присела девушка, которая молчала, но я отчётливо услышал её мысль: «Может быть, когда я исповедуюсь, мне станет легче…»
Я терпеливо ждал, пока она заговорит. Но через несколько минут с края окна показалась её ладонь, на которой лежал сложенный в несколько раз листок. Я осторожно взял его, её рука на мгновение замерла в воздухе, а потом исчезла. Я развернул бумагу и прочитал: «Я не могу говорить».
– Вы можете сказать мне всё, – ответил ей, предположив, что она боится доверить мне свою тайну. – Здесь вас слышу только я и Всевышний.
Вновь в окошке показалась её ладонь с листком. На нём было написано: «Я немая».
– Это не проблема, – уверил её я, – у вас с собой много бумаги?
Она протянула следующий листок, где было только одно слово: «Достаточно».
– Как вас зовут?
Она протянула ещё одно письмо, где аккуратным почерком было выведено: «Айрин».
– У вас красивое имя, Айрин. Вы знаете, что оно означает?
Спустя мгновение я получил ответ: «Боль».
А в мыслях девушка добавила: «Боль, которую мне никогда не стереть из памяти».
– Расскажите, что вас тревожит, Айрин.
Я услышал, как грифель скользит по бумаге. Материя, отделяющая нас друг от друга шелохнулась, вновь показалась её рука. Когда я забирал это письмо, коснулся её и почувствовал, как холодна ладонь.
В письме было написано: «Вы обещаете, что мне полегчает, если я расскажу вам?»
Я задумался. Я никогда никому не врал, поэтому не мог пообещать того, в чём не был уверен сам.
«Он что, заснул?»
– Я не могу вам этого пообещать, Айрин, – ответил ей. – Но вам станет легче, если поделитесь. А вот станет ли легче от само́й ситуации, этого мне, к сожалению, неизвестно.
«Пожалуй, я пока не готова», – пронеслось в её мыслях. Показалась рука с очередным посланием: «Попробую в другой раз».
Я не стал давить на неё.
– Приходите, когда будете готовы, Айрин. Я здесь каждое воскресенье.
Её шаги были едва уловимыми, лёгкими, будто она не шла, а парила по воздуху, не касаясь земли.
Никогда не слышал её имя среди прихожан. Голос мыслей такой же уникальный у каждого, как голос человека. Я не слышал его раньше. И чутьё мне подсказывало, что эта та лесная фея, которую я видел утром на чтении молитвы у выхода с холстом.
Я сохранил все её бумажные послания и ждал, когда она будет готова поделиться со мной своей историей.
В следующее воскресенье она пришла.
– Привет, Айрин, – поздоровался я, когда она присела по ту сторону исповедальни.
«Как он узнал, что это я?» – услышал её мысли.
Я молчал, дожидаясь протянутого листка.
В окне показалась уже знакомая мне ладонь. Я развернул письмо: «Как вы догадались, что это я?»
– У каждого человека особенный запах, – не соврал я. Но не добавил: как и особенный голос мысли.
Ещё один листок: «И чем я пахну?»
А в голове её тихо пронеслось: «Только если травами, которые собирала для тётушки».
– Мятой, гвоздикой и лимоном, – ответил я. Сильнее всего я чувствовал мяту.
Она протянула мне следующий листок: «А вы пахнете мёдом».
– Вы готовы поделиться со мной своей историей, Айрин?
«Наверное, я никогда не буду готова», – мысленно ответила мне Айрин.
– Представьте, что я умею читать мысли.
Она протянула мне ещё один листок: «А вы, правда, умеете их читать?»
– Так говорят прихожане церкви. Хотите проверить?
В следующем листке было всего одно слово: «Хочу».
– Тогда уберите бумагу и карандаш подальше, сядьте поудобнее, закройте глаза и подумайте о том, что хотите сказать…
«Я не с рождения немая, – начала она. – Меня изнасиловал отчим. Я не знаю… не знаю почему, но что-то сказать после… после того случая у меня не получается. Как будто в ту… ужасную минуту я забыла, что могу выражать мысли словами».
В её голове возникло то самое воспоминание в ярких картинках, которые я видел ещё несколько раз во снах после этой встречи.
Отчим зажал ей рот толстой грязной ладонью, которая воняла мокрой землёй и виски. Чтобы она молчала. Но Айрин и не думала кричать. Лишь пару раз всхлипнула, а потом беззвучно глотала слёзы вместе с болью. Он резко задрал её юбку и стал лапать там, где её ещё никто никогда не касался. А потом стал пальцами раздирать плоть. Ей хотелось вскрикнуть, но она боялась. Боялась, что он сделает ещё больнее. Поэтому терпела каждое грубое прикосновение. А когда он вошёл в неё, она прикусила язык и почувствовала вкус крови во рту. А потом и запах. Только этот запах был другой: тошнотворный и унизительный. И исходил он снизу. Айрин замутило, но грубая вонючая рука, которая всё ещё зажимала ей рот, сдерживала рвотные позывы. Она уже не просто плакала – она захлёбывалась слезами, её тело содрогалось от беззвучных рыданий. Она чувствовала, как что-то липкое потекло по ногам. Внутри всё горело и болело. Когда отчим отстранился и убрал руку от её рта, она отвернулась, до последнего сдерживая рвоту. Когда он похлопал её по спине – её стошнило.
Как острые стрелы, меня пронзили чувство жалости к Айрин и чувство ненависти к её отчиму. Она вздрогнула и, оборвав, оттолкнула это воспоминание.
– А что на это сказала твоя мать?
Мне было сложно говорить, потому что в горле стоял ком злости. Я так и не научился справляться с ней, заглушать её, не выпускать наружу. Именно это было моей просьбой в каждой утренней молитве: избавиться от злости в своём сердце, научиться прощать всех. Особенно тех, кто не заслуживает прощения.
«Мама не поверила мне. Назвала лгуньей, – Айрин помолчала, а потом, понизив голос, продолжила: — Она порвала моё письмо, в котором я ей всё рассказала о произошедшем, бросила обрывки мне в лицо и дала пощёчину. Тогда я ушла».
– Куда ты ушла? – сглотнул я.
«Недалеко от реки живёт тётушка Лула, она собирает травы и лечит больных. Её все считают колдуньей. Она приютила меня, я помогаю ей. Лула поверила мне, пожалела. Позволила остаться с ней».
– Я тоже верю, – сказал я.
В её голове стало тихо. До неё только теперь дошло осознание, что я отвечал на её мысли.
«Так это… правда?»
– Правда, – ответил я.
Опять напряжённая тишина в её голове.
– Наверное, это моё наказание…
«За что?»
– Ты поверишь, если я скажу, что в прошлой жизни был женщиной?
В её мыслях проскользнула улыбка: «Быть мужчиной – это наказание?»
– Никогда не думал об этом в таком ключе…
«Я тоже за что-то наказана… им?»
Впервые я не знал, что ответить.
«Почему ты молчишь?»
– Потому что не знаю, что сказать.
«А за что наказан ты?»
– Моя душа совершила страшную ошибку, – впервые в этой жизни я кому-то открыл свою тайну.
Айрин не посчитала меня сумасшедшим. В её мыслях не было недоверия или осуждения.
– Ты, правда, веришь мне?
«Ты же мне поверил…»
Айрин приходила ко мне на исповедь каждое воскресенье. По утрам ежедневно посещала церковь, но как будто не слышала молитвы, а была увлечена холстом, палитрой красок и кистью.
Я запрещал себе смотреть на неё, боялся, что в моём взгляде кто-нибудь прочтёт то, что я хотел бы скрыть. Потому что стыдился – чувствовал, что отношусь к ней иначе, не как к другим прихожанам. И я не хотел, чтобы это почувствовал кто-то ещё. Я не хотел, чтобы это почувствовала Айрин.
Но она как будто желала выпытать у меня это признание. Вытащить его из меня. Так пронзительно смотрела на меня каждый раз, будто пыталась разглядеть сквозь кожу и кости мою душу. А моя душа… принадлежала Всевышнему.
Порой люди сами строят преграды: между собой и другим человеком, между собой и своими мечтами, между собой и своими чувствами. Прячутся за невидимой стеной, но втайне надеются, что другой человек, мечты или чувства пробьют её, вне зависимости от толщины и материала.
Айрин пыталась разрушить мою стену.
«Ты единственный, кто меня слышит», – призналась Айрин на исповеди. Она рассказывала мне о своём хобби, о том, с каким удовольствием смешивает краски, чтобы подобрать нужный оттенок. В то утро, когда я заметил её у выхода, она рисовала меня.
– Ты очень талантлива, Айрин, – честно сказал я, когда она подарила мне этот портрет.
«Я мало рисовала до…»
– До изнасилования? – продолжил за неё я.
«Да».
– Иногда истинный дар в человеке открывается не в лучшие моменты его жизни.
«Маме не нравились мои рисунки. Она считала меня… бездарностью. Когда я нарисовала её, она порвала портрет».
– Ты точно не бездарность. И мне нравится мой портрет.
«Ещё я люблю рисовать небо…»
– Почему именно небо?
«До встречи с тобой только оно слышало меня…»
Мы переглянулись. Я первый отвёл глаза.
«Ты веришь в любовь с первого взгляда?» – услышал голос Айрин в своей голове.
– Я верю в родственность душ, – посмотрел ей в глаза.
«Что такое родственность душ?»
– Это знание открылось мне вместе с даром и воспоминаниями о прошлой жизни.
«И что это значит?»
– Что у каждого человека есть родственная душа. Она перерождается из жизни в жизнь вместе с его душой. Это тот человек, кого ты уже любил в прошлой жизни. То есть… – я вздохнул, – ты не влюбляешься в него, ты вспоминаешь свою любовь к нему.
«И у меня есть такой человек?»
– Да.
«И у тебя?»
– Да.
«Ты знаешь, кто это?»
– Я его ещё не встретил.
«Как ты это понял?»
– Из прошлой жизни мне известно, что мысли единственного человека я не смогу прочитать. Он – моя родственная душа.
«А как обычный человек – без такого дара – сможет понять, что встретил свою родственную душу?»
– Наверное, – я никогда раньше не задумывался об этом, – почувствовать…
После последней исповеди Айрин не приходила на утреннюю молитву вот уже семь дней. За это время Бог мог заново создать Землю.
Я думал, что чем-то обидел её. И мысли о ней не давали сосредоточиться на том, что должно было занимать меня. Эти семь дней я сомневался, готов ли принять сан.
Старый священник не торопил меня:
– Это решение ты должен тщательно взвесить, потому что отменить его будет невозможно.
– Наверное, я никогда не буду готов, – воскресную исповедь он вёл сам, и я последний исповедовался ему. Как только я озвучил эту мысль, понял, что так думала Айрин.
В этот день я впервые признался себе, что скучаю по ней.
– Всему своё время, сын мой, – ответил мне священник.
– Скажите, вы верите в реинкарнацию?
– Церковь отвергает все представления о перевоплощении души человека.
– А вы?
– Ежели душа верит, я не имею права переубеждать…
– Я смогу с такой верой принять сан?
– Скажу так: это не помешает тебе принять сан. Но есть и другие препятствия, которые могут встать на твоём пути.
– Знаю, – вздохнул я. В моих мыслях снова была Айрин.
На следующее утро я встретился с ней глазами на молитве. Это была первая молитва, которую читал перед прихожанами я.
«Я скучала!» – послала мне она и улыбнулась.
Я смущённо опустил глаза в пол и продолжил читать.
После молитвы я вышел на свежий воздух. Айрин почти сразу оказалась рядом, я даже отдышаться от непрерывного чтения не успел.
– Привет, Айрин, – откашлялся я, посмотрев на неё.
Если в первую встречу я разглядел в ней лесную фею, то в этот раз она была настоящим солнцем. Не помню, чтобы у неё было так много веснушек, или я просто не смотрел на неё так внимательно. Рыжие волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, но несколько коротких прядей спадали на лицо. На ней было бледно-жёлтое платье с длинным рукавом. А на ногах – всё те же грубые ботинки, которые снова выбивались из её тёплого образа.
«Прости, я была занята. Помогала тётушке», – как будто оправдываясь за своё отсутствие, подумала она.
Я ничего не ответил ей.
«Ты читаешь утренние молитвы увлекательнее, чем старый священник», – прочёл в её мыслях я.
– Я скоро приму сан.
Я хотел поблагодарить её за комплимент и сказать, что рад видеть её. Но говорил совсем не то, что думал.
«Смелое решение… – лишь ответила мне она, а чуть погодя добавила: – Наверное, это твоё место. Когда ты читал молитву… я верила каждому слову. Как будто ты передавал её от своей души к моей душе».
Я молчал.
«Расскажешь мне о любви?»
– О любви… – выдохнул я. – Ничто не существенно и всё меркнет под светом Истинной любви. Она бесконечна. Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит.2
«А если не из библии, а как чувствуешь сам?»
– Настоящая любовь… это соитие духа, а не плоти. Это доверие другому: себя и своих чувств. Взаимно и только взаимно… – я помолчал. Айрин тоже ни о чём не думала. – Любовь лишь внутри, – шёпотом продолжил я, – не снаружи. Нет никаких половинок, только целостные духовно могут быть вместе. Ни расстояния, ни время, ни какие-либо события – ничего не может изменить силу чувств, если они настоящие и идут из жизни в жизнь.
«А как эту любовь почувствовать? Как её не упустить?»
– Вряд ли можно упустить её, если однажды обретёшь, – пожал плечами я.
«И ты готов отказаться от неё?»
О проекте
О подписке