хочется умереть. Потому что сам перестаешь верить, что чего-то стоишь, что кому-то можешь быть дорог или полезен, потому что такой – жалкий и никчемный – больше не хочешь топтать ногами землю.
Это все иллюзии – жизнь ими полна. Представил то, чего нет, и держишься за выдумку, за бесценную мечту, как за спасительный плот, а другой человек живет своей жизнью и в ус не дует. Зачем ему чужие мечты?
Она никогда никому не принадлежала, хоть всегда хотела быть частью чьей-то жизни. Нужной частью, особенной. И не просто чьей-то, а его – Аарона – того человека, который сейчас сидел впереди и совершенно не переживал о том, что чью-то душу сдавило тоской от терзаний.
– Как я уже сказал – это неважно. Плохое вы делали или хорошее – не важно. Важно не судить себя. Не винить, не корить, не обижать. Ведь вы, Райна, – с рождения и до смерти – свой самый лучший друг. Лучше нет и не будет. Не отказывайтесь от самой себя. Никогда не отказывайтесь.
Вы снова не прочитаете бумаги?
– Не смогу, пьяна, – Райна помолчала; буквы на листе сливались для нее в черные плавающие линии – куча «букав», – слишком много для уставшего мозга. – Да и зачем? Я вам доверяю, всегда доверяла.
Он сам едва успел откатиться в противоположном направлении, как из двери с ревом вывалился пылающий злостью, намерением раскрошить все, что движется, и перемазанный в крови Декстер.