Вот, – старик хлопнул рукой по толстенному тому, – в Книге Книг про одиннадцать грехов толкуют, а я так полагаю, что главный грех – это слабость душевная, все остальные грехи – поросята от этой свиньи.
Но предательство Циалы было грехом. Подлостью. Тем, чему нет и не может быть прощения. Если не любишь – уйди. Но уйди сразу и навсегда. Да, можешь потребовать то, что хочешь, попытаться убедить, вынудить, заставить. Не получилось, значит, не получилось. Исчезни. Не мучай возвращениями, примирениями и новыми уходами.
– Ото правильно, – кивнул Рыгор. – Самое дурное, что только придумать можно, то упырей всяческих прощать. Только зазеваешься, они тебе нож в спину… Нет! Усих до единого выловим! И на гилляку!
– Вижу, что не шутишь. – Изумрудные глаза принца погасли. – Я обещаю, хотя вряд ли это имеет значение. Если мне суждено…
– Знаешь что, дорогой, – голос Рене стал жестким, – ты спрашивал, какой у меня секрет. До этих твоих глупых слов я его не знал, а теперь вдруг понял. Нам ничего не суждено и не может быть суждено, пока мы не согласимся. Я бы тысячу раз лежал на дне, если бы признал твое «суждено»…
– Знаешь что, дорогой, – голос Рене стал жестким, – ты спрашивал, какой у меня секрет. До этих твоих глупых слов я его не знал, а теперь вдруг понял. Нам ничего не суждено и не может быть суждено, пока мы не согласимся. Я бы тысячу раз лежал на дне, если бы признал твое «суждено»…