Неподалёку от чума в основном руками и немного палкой выкопал ямку сантиметров на семьдесят в глубину и столько же в ширину. Песок копался легко, но всё ещё содержал частички льда, отчего пальцы покраснели и покрылись мелкими порезами. Впрочем, ни я, ни Лило с Тошо, которые помогали мне с желанием и улыбками, внимания на это неудобство не обратили.
Закончив эту работу, я взял копьё, корзину и, поманив моих помощников, направился к оврагу. По дороге снова говорил с ними:
– Посмотрите, как красиво вокруг! Небо синее, а облака на нём – как комья снега. Река шумит, птицы поют, и трава шелестит. Слышите?
Что они на самом деле понимали из моего разговора, я не знал. Лило после моего вопроса залилась смехом, а Тошо спрятал за пятернёй робкую улыбку.
Наковыряв из стенки оврага глины, сложил куски в корзину и вручил её помощникам. Сказал им, чтобы шли домой. Объяснил, что это всё нужно положить в воду. Оба закивали.
Когда дети скрылись за валунами, я отправился к лиственному лесу. Он оказался гораздо дальше, чем мне виделся. Пришлось вернуться.
Порадовался, обнаружив глину замоченной, и удивился, когда услышал, что дети, устроившиеся неподалёку, о чём-то говорили…
Увидев меня, Лило подбежала и обняла. Не помню уж, когда переживал такие приятные эмоции.
Горшок немного подсох, и я потащил его в укромное место, так как к вечеру у камней соберутся люди, и мне подумалось: «Как бы не разбили…» И тут до меня донеслись крики женщин племени.
Что у них могло случиться? Обычно женщины работали тихо. Пристроив казанок между опор чума, побежал к ним.
Вижу, Саша лежит на спине и орёт. Прижимает колено к груди. А остальные бестолково скачут вокруг и кричат:
– Ахой! Ахой!
Поначалу подумалось, что они расстраиваются – ахают. Потом вспомнил, что так шамана зовут. «Ну, сходил бы кто-нибудь, позвал бы его», – думаю, а сам присаживаюсь у ног Саша и пытаюсь рассмотреть, что у неё с коленом стряслось.
Заметив меня, женщина перестала кричать и сама показала распухший и покрасневший сустав. Наверное, полдня за работой просидела на корточках вот он и воспалился.
Вспомнив, что лопух снимает воспаление суставов, нарушая правило, бегу в чум. Хватаю копьё и так быстро, как умею, бегу на маленький холмик, возвышающийся почти на опушке леса, к зарослям лопуха. За мной припустилась и Таша. Думал, мамаша ругаться будет. Нет. Помогла выкопать корень. А я и листьев прихватил. Позабылось, что именно может помочь в таком случае.
Назад вернулись тоже бегом.
Хватаю гальку и перетираю корень с листьями на валуне. Таша мягко касается плеча, забирает у меня гальку и сама размочаливает корневище.
Пока мы готовили лекарство, приходил шаман. Только взглянул на ногу Саша и тут же ушёл. Девушки расселись вокруг приболевшей и рыдают.
Подошли мы с мамашей. Она в обеих ладошках несла кашицу из корневища и листьев, а я – большой лист. Намазали тётке больное колено тем, что приготовили, обернули листом и зафиксировали волокнами ивняка.
Я говорю:
– Саша, иди в чум. Нужно поспать.
Она поднимается и ковыляет к жилищу. Без каких-нибудь вопросов!
Тётки реагируют нормально. А я вот задумываюсь: почему их поведение так поменялось?
Утром узнал, что Саша чувствует себя лучше. Женщины снова накопали корней и нарвали листьев лопуха, приготовили смесь и сменили больной компресс.
Справедливо полагаю, что теперь свободы реализовывать свои желания прибавится.
Так и оказалось.
Беру копьё, подзываю Лило и Тошо, вместе отправляемся к лесу. Ожидаю от мамаш окрика. Но тихо. Так и дошли до опушки. Правда, нас с дюны женщины всё ещё должны видеть.
Бродим, собираем ветки. Сколько могут унести в руках дети? Немного. Вернулись. Оставив поклажу у ямы, выкопанной вчера, снова пошли.
Ходили раза три. Когда мне показалось, что натаскали веток достаточно для обжига, прямо в яме сложил костёр. Принёс из чума угли в горшке. Поджёг ветки. Сидим втроём у костра, я запекаю бока первенца. Лило и Тошо время от времени подкидывают ветки в огонь.
На небе ни облачка. Солнце припекает, а тут ещё жар от костра. Не думал, что моё желание выкупаться приведёт женщин и детей к такой панике.
Отставил в сторону казанок и побежал к воде. Почти сразу нырнул. Водичка бодрила, конечно, но как приятно, как хорошо мне стало!
Выныриваю, а на берегу и женщины, и дети кричат, руками машут. Таша и Лило в слезах. Выбегаю из воды, чтобы их утешить, получаю затрещину вначале от мамы, а потом и от крохи Лило.
Настроение утешать их сразу же улетучилось. Иду к костру, присаживаюсь, беру казанок и продолжаю обжиг.
Ну хоть бы кто поинтересовался, что я в реке делал? Снова тихо, и снова все при деле. Отходчивый народ в нашем племени и нелюбопытный…
Когда костёр догорел и ветки закончились, я разгрёб угли к краям ямы, поставил в средину казанок. Поглядывая на женщин, снял с чума кусок шкуры и накрыл им яму. Сверху песочком закидал. Всё хорошо, всем всё равно.
Пока изделие запекается, решил дамочкам помочь. Хоть и тяжела для детских пальцев работа, но старался до вечера.
На закате, когда небо стало багрово-дымным, похожим на вспышку выстрела, пришли мужчины и принесли рыбу. Женщины, бросив работу, побежали встречать рыбаков. А Тиба-Трава собрала ивовое волокно и унесла в чум Белок. Размочаленных прутиков осталось совсем немного.
Я откопал шкуру и, подцепив палкой за ручку, вынул казанок из ямы. Пока он остывал, всю рыбу уже запекли. Ну, ничего, удивлю всех завтра. Главное, звон от керамических стенок приятный…
Просыпаюсь от крепких объятий Саша.
«Не души меня своей любовью», – думаю и пытаюсь вырваться.
Как оказалось, краснота и опухоль на её колене к утру почти пропали. До полудня женщины то и дело бросали работу и прибегали потискать меня. А мы с Лило и Тошо, между прочим, очень важным делом занимались – лепили посуду!
Пришёл шаман. Он встал метрах в трёх от каменной гряды, где мы обустроили гончарную мастерскую, и стал наблюдать за нашей работой. К его присутствию я уже успел привыкнуть и, когда услышал: «Лоло, подойди», вздрогнул от неожиданности.
Проявлять строптивость в этом случае счёл неуместным. Подхожу и говорю:
– Слушаю тебя, Ахой-Медведь.
Он теребил длинную, доходящую до впалого живота бороду и молчал. Я терпеливо ждал, пока самый старший в племени решит что-нибудь. Наконец он строго посмотрел на меня и заговорил:
– Скажи, Лоло…
Наверняка он знает, чего от меня хочет, а то, что вопрос ему сформулировать трудно, для меня уже стало очевидным.
– Я отвечу тебе, Ахой. Что мне сказать?
Мне почудилось, будто слышу, как у него мозги скрипят.
– С тобой говорят духи?
Что ему ответить? Нет – не скажешь, ибо вопросов потом ещё больше будет. Попробую согласиться.
– Да, Ахой. Они говорят со мной.
Шаман кивнул и отправился восвояси. Я так и не понял тогда, обрадовался он или, напротив, огорчился.
К возвращению охотников мы израсходовали весь запас глины и успели ещё столько же принести. Четыре чашки и две тарелки сохли на камнях чуть дальше того места, которое облюбовали соплеменники.
Вернулись мужчины чуть позже, чем обычно. Той загарпунил двухметрового сома, и притащить к стойбищу его, наверное, было не просто.
Я, конечно, обрадовался, что сегодня смогу испытать в деле казанок.
Пока взрослые потрошили рыбину, я развёл в яме костерок, принёс в казанке воду и поставил его на огонь.
На мою просьбу порезать небольшую рыбку Таша отмахнулась. Это сделала Саша. Она пошла со мной к огоньку и смотрела, как варится рыба. Ну а варилась она недолго. Едва её глаза побелели, как я приготовленными рогульками вынул казанок из огня. Он не треснул!
Наколов палочкой кусочек, выложил его на лопуховый лист. Предложил Саша попробовать.
Взяв в руки лист с рыбой, она подула на неё и немного откусила от угощения. С диким визгом, ещё прихрамывая, нарушив главное правило, побежала к чуму. Удивился не только я. Все тут же побросали свои дела. А Саша стала тыкать лист то Тиса, то Таша, то Тука. Наконец Той прекратил это представление, забрав у Саша рыбу и, особо не раздумывая, отправил её в рот. Прожевав и выплюнув кости, он зацокал языком и вынес вердикт:
– Хорошо. Дай ещё!
Мы варили рыбу до ночи. Пока луну не затянуло тучками.
Открываю глаза и понимаю: что-то произошло – в чуме никого нет! Почему никто меня не разбудил и где соплеменники?
Отверстие дымохода открыто, столб солнечного света наполнен пылинками. В очаге потрескивает сосновое полено.
«Кто-то же его туда положил?» – Сердце успокаивается.
Выхожу наружу и вижу соплеменников, ожидающих меня(!), и в этом нет никаких сомнений: Той-Копьё и Лим-Камень сидят на земле метрах в пяти лицом к чуму; сразу за ними – остальные мужчины племени, чуть дальше за спиной охотников – женщины и дети.
Взгляды у соплеменников обычные, без тревоги и ожидания, не осуждающие и без надежды или любопытства. Только у Таша и Лило, пристроившейся у её ног, – с обожанием.
Той берёт в руки казанок и поднимается. За ним встает Лим. У него в руках мои камни. Молча проходят мимо и направляются к лесу.
«Ну, если ушли с моими вещами, то мне нужно идти за ними», – приходит мысль. Так и делаю.
Подходим к жилищу шамана. Они оставляют у входа вещи и так же, не говоря ни слова, уходят к стойбищу.
Понимаю, что с Ахоем что-то случилось и меня назначили новым шаманом. Пока не знаю, радоваться или огорчаться. В первый раз вижу его жилище. Устройство лишь по принципу сооружения похоже на чумы. Но если те можно разобрать и перенести на другое место, то навес над выкопанной в холмике ямой размером где-то два на три метра – вряд ли. По краям ямы строители этого жилища вбили в землю метровые колышки и между ними пропустили тонкие ветки лещины. Слева холм понижается, поэтому правая стена получилась чуть выше и деревянная крыша, покрытая камышом, имеет небольшой наклон. Дымоход сделан просто: сломали часть перекрытия и положили у отверстия два поленца, чтобы крышка, сплетённая из ивняка, не закрывала его наглухо. Тут же лежит кусок гранита. Наверное, для того, чтобы придавливать крышку на случай ветреной погоды.
Внутри всё обустроено, как и в чуме соплеменников. В очаге ещё краснеют угли. Пол устлан шкурами. У стены стоят копьё, острога и лежит какой-то свёрток.
Разворачиваю выдубленную шкурку и при виде рубила, скребков, проколок и шовного материала из сухожилий животных, провощённых и свёрнутых в аккуратные колечки, радуюсь. На фигурки животных, вылепленных из глины, смотрю с улыбкой: «Кто-то же додумался их вылепить, а сделать горшок – увы, нет».
Чуть позже обнаружил склад из кремнёвых окатышей, костей и рогов животных, выдубленных шкурок с мехом и просто кожаных кусочков, кусков соли и воска(!).
Кусок чистого воска размером с голову ребёнка обрадовал больше всего. Применить настоящий воск можно и в быту, и в медицинских целях. В прошлой жизни такого не найдёшь. Пасечники в вощину обычно добавляют парафин.
Вытащил из жилища все вещи наружу. Вынес подальше объедки в виде рыбьих костей, ореховой шелухи и прочего мусора. Как смог, выбил и вытрусил пыль из шкур.
Решил сходить к реке вымыть казанок и потом забрать вчерашние поделки. Поднимаюсь на дюну – а в стойбище никого нет. У подножия же мокнет куча глины…
Пока я заселялся, время текло незаметно. И появились грустные мысли о старике-шамане. Ведь я и сам вроде ещё в душе старик. Вот жил он на отшибе в одиночестве. К кому ходил со своим горем, кому бросался на шею от радости?
Когда за землянкой я обнаружил навес, уже вечерело. Под ним были аккуратно уложены ветки и колоды. Вознамерился какую-то часть из запасов хвороста занести в дом. Когда разбирал, заметил ещё один свёрток. В старую с проплешинами шкуру были обёрнуты древки для копий и заготовки поменьше. Разбирая всё это добро у искрящего очага, услышал голос Таша:
– Лоло!
Выхожу к ней. Мать стоит метрах в пяти и ближе, чувствую, не подойдёт. Наверное, суеверия какие-то. Едва увидела меня, положила на землю рыбину и убежала.
Смотрю ей вслед и замечаю на небе звёзды, хотя вокруг ещё не темно. Полагаю, ещё пару часов сумерки продержатся.
Поскрёб рыбу кремнёвой пластинкой, выпотрошил. Руки в крови, да и рыбу помыть не мешало бы. Пошёл к речке. На всякий случай стойбище обхожу стороной.
Вышел на бережок к камням и вижу на них горшки, тарелки…
«Когда? Как? Кто показал?!» – засуетились в голове мысли.
А тут и гадать не о чем. Лило и Тошо всё видели и даже сами пробовали лепить. Вопрос в другом: как столь неразговорчивые соплеменники смогли расспросить детей, всё для себя уяснить и повторить то, что увидели первый раз вчера?
Вспоминаю, с какой лёгкостью женщины приняли сбор лопуха и компресс для Саша, и понимаю, что удивляться тут нечему. Достаточно показать, если сочтут полезным – повторят.
«Старый дурак! Даже обезьяны учатся друг у друга – обезьянничают. А ты в людях усомнился», – улыбаюсь. Приятно не только чувствовать, но и быть молодым!
Положил рыбку на бережок и медленно вхожу в воду. Холодная! Но телу Лоло привычно. Вспоминаю, как когда-то в двадцатиградусную морскую заходил, поёживаясь, задерживая дыхание, а тут просто иду и с удовольствием ныряю. Лёг на спину, смотрю в серое небо. Слова благодарности Всевышнему вырвались сами:
– Спасибо, Господи!
Всё как в прошлой жизни: вроде уже и в сон клонило, а впустишь мысли – и всё, сна ни в одном глазу.
Снова подумалось о шамане. Куда он пропал? Узнал, что я, в отличие от него, действительно слышу духов, и ушёл умирать в лес? Скорее всего, так.
Я подбросил в очаг хворост и взял небольшую, сантиметров тридцать, ветку. Обратил на неё внимание, когда разбирал наследство Ахоя. Структура дерева показалась не такой, как у других заготовок. Концы рубилом тёсанные, но не размочаленные, как на других деревяшках. Попробовал острой пластинкой обозначить рукоять будущего ножа. Дерево оказалось твёрдым.
Сижу, скоблю, пытаюсь вырезать подобие гарды, срезая лишнее дерево с рукояти, и думы думаю.
Хорошо, что теперь сам живу. Работать смогу без лишних глаз. С другой стороны, уже привык к зеленоглазке, Тошо, и женщин племени как-то не хватает. Странно. По-стариковски днями мог ни с кем не общаться, а тут перспектива одиночества угнетает.
Ахоя звали, когда в племени что-то случалось. Интересно, как часто он приходил сам? Наверняка мог в любое время, если хотел…
Сделаю нож, займусь луком. А надо ли? Смогу ли я натянуть такой лук, чтобы стрела, выпущенная из него, раздробила птице кости или пробила шкуру животного?
Не-е, не о том думаю!
За всё прожитое в новом мире время пока не узнал, на что способно тело Лоло. Было тяжело нести копьё и пару килограммов глины. В любом случае тренироваться начну. Подберу древко по росту, стану учиться метать.
Не мешало бы вначале сделать атлатль[1]А под него уже и древко подбирать.
Допустим, есть у меня и дротик, и атлатль, но что, голым в лес пойду охотиться? Конечно, пока особых неудобств от рассекания голышом не чувствую, но ветки, иголки, да и насекомые скоро появятся… А если укусит кто? Нет, сначала нужно позаботиться об одежде, и не такой, как у соплеменников. Шкура, обёрнутая вокруг талии, у мужчин ещё накидка, прикрывающая грудь и спину, кожаный шнурок на поясе, чтобы «пончо» не вращалось на шее. Кутюрье нервно курят в сторонке от гениальности идеи.
Обуви не видел, но наверняка что-то у них есть. Зимой всё-таки холодно…
Чувствую, глаза закрываются. Отложил скребок и деревяшку, лёг на шкуры.
Легко отжался сто раз! С улыбкой вспомнил, как учил отжиматься десятилетнего внука. Парень от напряжения даже пукнул, а нормально и раза не отжался. Что Серёжу вспоминать, сам в лучшие годы больше пятидесяти не мог.
От приседаний тоже не устал. Попробовал бой с тенью. Тут облом получился. Голова знает, как надо, а тело пока не может. А если потанцевать?
С танцами было чуть лучше. Тело гибкое, пластичное. Как-нибудь нужно попробовать с Тошо побороться. Наверняка у соплеменников существует какое-то соперничество для определения статуса среди мужчин.
Вышел на воздух, чтобы продолжить строгать основу ножа при дневном свете, и невольно взглянул на посёлок. Надо же! Народ у моей ямы толпится. Соплеменники посуду обжигают. Интересно, когда готовить в ней начнут, треснет или нет? Если с другой стороны посмотреть, всё равно польза будет: вода под рукой всегда пригодится.
Движимый любопытством, положил скребок и заготовку на землю и пошёл к стойбищу. Навстречу выбежала Лило. Тоже хотел сорваться к ней, но удержал себя. Не по статусу говорящему с духами нарушать правила. Хе-хе…
– Лило, не бегать! – тут же закричала Тиба, и девочка остановилась, не добежав совсем чуть-чуть. В глазах стоят слёзы, вот-вот заплачет.
Обнимаю малышку и говорю:
– Пойдём посмотрим, как у них получается.
– Хорошо делают, – ответила она.
– Кто научил?
– Ты.
Вот, значит, как!
Получается у соплеменников действительно неплохо, скорее – хорошо. Хотя некоторые поделки выделялись кособокостью, у других стенки были в два пальца, но увидел я и шедевры получше моего казанка. Кто-то из племени оказался явно не обделён талантом скульптора.
Пока я разглядывал горшки и «тазики», народ сбился в кучу, и, судя по их взглядам, я должен сейчас что-то сделать. Раз должен, произведу на дикарей впечатление!
Стучу ногтем по пузатым стенкам горшка, прислушиваюсь. Река шумит и лес, ничего не слышу. Беру горшок в руки, поднимаю к уху и после щелчка пальцами слышу глухой звон. Интуитивно чувствую, что этот горшок может треснуть.
Пока проверял посуду, соплеменники взирали на мои манипуляции, пребывая в состоянии мистической экзальтации.
Когда я разделил изделия, отставив в сторону те, что, по моему мнению, не удались, Той, прихватив из разных партий небольшие мисочки, направился к реке. Остальные сели на землю, заметно эмоций не выражая.
Предсказуемо вожак Белок поставил оба глечика на огонь. Когда вода в них довольно сноровисто закипела, он, используя палки, вытащил посудины из огня. Народ заулыбался. Мужчины стали лупить друг друга в грудь и по плечам, женщины обниматься и тискать детей.
И всё-таки одна мисочка треснула. Толо́, мужчина из рода Белок, виновато смотрел на вожака, видимо, это была его работа, но Той лишь махнул рукой и засмеялся. Напрягшиеся было лица соплеменников тут же расцвели улыбками.
Горшки, что вылепила моя сестра Миши и Тина́ из Белок, оказались лучшими. И та и другая получили прозвище Глина.
За строганием основы ножа пролетела неделя или дней десять… Взялся считать. Получилось вспомнить – девять дней. Подумалось о необходимости вести календарь.
Распорядок дня уже сложился. Просыпался я чуть позже соплеменников, но и засыпал, когда глаза сами закрывались. Утром делал зарядку, приучал тело к боевым навыкам из прошлой жизни, метал в холм, как копьё, палку с обожжённым и заострённым концом. Потом шёл в посёлок, перекидывался парой фраз с Таша, обстоятельно общался с Лило и Тошо. Ребята с каждым разом говорили всё лучше и лучше. В смысле уже вместо «хорошо» по любому поводу применяли и другие слова, вроде «красиво», «нравится». Взрослые так по-прежнему не говорят. Потом возвращался к себе и принимался за работу.
Надоело только ужинать. В смысле – принимать пищу один раз в день. Вечером снова приходил в посёлок к родовому чуму за рыбой и старался растянуть порцию ещё на завтрак и обед.
Завёл-таки палочку-календарь. На первое время обойдусь зарубками, позже что-нибудь другое придумаю.
Ножу не хватает режущей кромки. Есть лишь процарапанный паз миллиметра три в глубину. Осталось отколоть полоски от куска обсидиана или микролиты и вклеить.
Оббивать камень не хочу. Обсидиан – почти стекло. И кремень, конечно, может глаз повредить…
О проекте
О подписке