Спазм сжал горло, но я улыбаюсь:
– Без проблем. Удачи тебе! – Встаю с горячей скамейки, поправляю легкое платье, навсегда запоминаю последние секунды, проведенные рядом с Че, и ухожу. Сегодня я уйду первой и больше не вернусь.
Впереди душная бессонная ночь, одиночество, целая половина лета… Да о чем я? Впереди ведь целая жизнь.
– Солнце! – раздается за спиной знакомый всему городу голос, и я на миг застываю, но надежда не успевает наполнить душу своей отравой, потому что Че продолжает: – Спасибо тебе! За все! Если что-то будет нужно – напиши.
Не оборачиваюсь, только взмахиваю на прощание рукой. Я была здесь лишней – просто хотела увязаться за Че, чтобы попасть в его сказку, как когда-то увязалась за Ви. Не прокатило. И поделом. Пусть сейчас мне больно, но скоро станет легче.
Изнуряющий зной спал на закате. От бетонных стен исходит жар, как от деревенской печи. Они снова одинаковые и мрачные – от разноцветных рисунков и бунтарских надписей не осталось и следа: то был просто сон. А я теперь иду дальше и продолжаю верить в лучшее. Наяву.
В темноте у родного подъезда стою, запрокинув голову, и разглядываю окно кухни на третьем этаже – в нем горит уютный желтый свет. И не нужно выдумывать никакой сказки – она уже есть. Там мама, трезвая и тихая, жарит в масле творожные шарики по любимому рецепту из детства, поверхности старой мебели и утварь блестят как новые, а в темных углах прячутся мои добрые домовые. Как там сейчас хорошо!.. И я сломя голову бегу домой.
Мама любит книги про Анжелику, индийские фильмы, российские мыльные оперы, что идут после «Времени» на Первом канале. Она никогда не витает в облаках, не грезит о высоком и уж тем более не сочиняет стихов. Ее можно было бы назвать недалекой, но она обладала природной хитростью и непотопляемым чувством юмора.
Мы пьем чай с горячими румяными шариками из творожного теста, следим за драмой, развернувшейся на экране старого, искажающего цвета телика, но сопереживать актерам не получается: мама отпускает в адрес страдающей героини и ее мачо скабрезные шутки и громко хохочет.
В комнату ухожу рано – от поездки в Прасковьино мама так и не отказалась.
Скоро для меня не будет вещи страшнее, чем ноутбук Ви – едва на него взглянув, я вспоминаю свое забытое обещание. Открываю диалог, состоящий всего из двух сообщений, старательно набираю по памяти сегодняшний стих и отправляю его Че. Пусть распорядится им так, как считает нужным.
Раздеваюсь, расстилаю на диване застиранное посеревшее белье, залезаю на скрипучие пружины и прячусь под простыней. Однако мне не спится: режим сбит полуденным сном и духотой. Тоска расползается под ребрами, но в то же время во мне оживает нежное тепло… Сюрприз: оно никуда не делось! Вздыхаю, верчусь, но первая же мимолетная дрема больше похожа на красочную мечту о парне, который мне не принадлежит.
В разгар моей внутренней борьбы ноутбук Ви навязчиво защелкал очередью из сообщений.
> Солнышко, выйди в Скайп плиз…
> Давай с моего аккаунта, я сделала себе новый
> Я просто пьяная, звездец, мимо кнопок мажу
>:):):)
> Поболтать хочу, Тань. Ты мне нужна.
Минут десять уходит на то, чтобы разобраться в премудростях Скайпа и наконец увидеть Ви – за несколько дней разлуки она нисколько не изменилась: широко улыбается, постоянно заправляет за уши непослушные белые пряди, невпопад смеется и сыплет нашими общими, придуманными самой жизнью, приколами. Мгновенно забываю о расстоянии между нами в полстраны, рассказываю, что сегодня очень жарко и, как обычно, ничего не происходит. И что мама наконец бросила пить.
– А я вот начала! – гогочет Ви и чокается с экраном пивной бутылкой. – Ребята, тут тоска смертная!..
– Ну и дура! – хихикаю я.
И Ви выдает:
– Ты там не влюбилась случайно? Ты какая-то странная!
Я впала в ступор. Это же Ви – моя подруга, мое Солнце. У меня не должно быть от нее секретов, как бы страстно мне ни хотелось их иметь. И какое облегчение, что Ви далеко, и наш разговор – лишь иллюзия: синюшная плоская картинка, запоздалый звук и взгляд, устремленный на экран, а не в глаза собеседника.
– Без шуток, тебе давно пора! Я в твоем возрасте уже перестала быть девочкой! Хотя дело, конечно, твое. Просто мне повезло, у меня был Че. Вот бы и тебе так повезло! Я надеюсь, ты мне сразу все расскажешь, да? Друзья навеки – помнишь? Твое здоровье! – Она снова задевает стеклянным донышком фронтальную камеру своего ноута и присасывается к горлышку бутылки.
А я молча вырубаю ноутбук и заталкиваю его под диван.
Полупустая грязная электричка, гудя, ползет сквозь замерший в неизвестности мир, над которым вездесущим оком Саурона восходит слетевшее с тормозов Солнце.
Я еду той же дорогой, по которой Ви упорхнула в свое будущее – но мне добираться всего пару часов. И приеду я в прошлое.
Прасковьино – забытая деревня в трех километрах от станции, затерянная в полях, обдуваемая всеми ветрами. Когда-то в ней жили родители отца, да и сам отец родился и вырос в простом бревенчатом доме, что уже много лет стоит с заколоченными окнами, закрытый на огромный амбарный замок. Здесь нет никаких благ цивилизации, кроме электричества – даже сотовая связь ловит сеть через раз.
Мама кемарит на сиденье напротив, уронив голову на руки, заботливо обнимая клетчатую сумку, набитую съестным и моющими средствами – неугомонная блюстительница чистоты, дремавшая в ней много месяцев, наконец пробудилась.
Улыбаюсь и провожаю взглядом деревянные домишки, проплывающие вдоль насыпи, цветы в палисадниках, перелески, погосты, поля. Я рада, что уехала из города, исчезла, потерялась – ищите меня теперь.
«Идите вы все… И ты, Че, красивый улыбчивый зомби, разбрасывающий свою боль вокруг, как заразу. И ты, Ви, сделавшая его таким. Хоть бы он заставил тебя сознаться! Помиритесь и исчезните из моей жизни куда подальше. А ты, подруга, и свои вчерашние слова с собой забери».
Снова кусаю губу, вдыхаю ртом горячий разреженный воздух и закрываю глаза. Ви не виновата – ничего нового она мне не сказала. Об их романтических встречах и страстных ночах я и так знаю в мельчайших подробностях, хотя всегда старалась не вслушиваться в многочасовые рассказы подруги на эту тему.
Вот и еду в глушь, чтобы успокоить сердце. Пару раз легонько стукаюсь о дребезжащую перегородку, обшитую фанерой – для профилактики.
Под заунывные мелодии радио «Шансон» из динамика ожившего транзистора деда мама борется с паутинами, опутавшими изнутри бревенчатую избушку, выметает из углов пыль и мышиное дерьмо, заливает поверхности хлоркой, драит полы и до блеска натирает хрупкие, отливающие радугой оконные стекла.
– Вот, Танюх… Сколько мы тут с тобой не были, а? – удивляется она.
– Два года! – подаю голос с отсыревшей допотопной тахты. Устроившись на ней по-турецки, я весь день разбиралась с ворохом старых бумаг и пожелтевших газет, добытых из недр старого сундука в чулане. «Пусть всегда будет солнце»[5], – напечатана на последней полосе газеты детская песенка, и я рву изъеденную жуками страницу на мелкие клочки. В последний раз мамино «просветление» пришлось на теплое время года пару лет назад – ровно столько мама не была на местном заросшем кладбище, где похоронены папа и брат.
– Два года, – испуганно шепчет она и садится на венский стул с истлевшим поролоном на сиденье.
– Вот ты все пьешь, пьешь, мам, прикидываешься, что живешь весело – а время летит! К ним, наверное, сейчас и пройти не получится!
Атакую мать, потому что досада на Ви и Че с их чертовой любовью многое подняла с души: вспомнился и сгоревший пуховик, и вечно урчащий от голода живот, и чувство своей второсортности и вселенской несправедливости.
– Ой, пью я, смеюсь… Ты тоже как блаженная вечно лыбишься, – огрызается мама и срывается на крик: – А ведь их уже все равно не поднимешь! Не вернешь!
– Но ведь я-то жива, мам, – говорю тихо и с удовлетворением смотрю, как она бессильно открывает рот, беспомощно смотрит на меня и отводит глаза.
В этот день я буду загорать до ожогов, пить квас и обливаться почти кипящей водой из бочки, в которой раньше по весне всегда плавали мелкие красные червячки, а после заката – сидеть на лавочке у дома, слушать ночных насекомых и птиц и, напрягая глаза, разглядывать темную даль, где у линии горизонта мелькают желтым огни поездов. И изо всех сил стараться вообще ни о чем не думать.
И, вернувшись на следующий день домой, с мазохистским удовольствием осознаю, что осталась все той же влюбленной по уши идиоткой.
С того раскаленного душного вечера, когда я готова была упасть в объятия Че и взлететь вместе с ним над набережной, прошло больше двух недель.
Выжженный Солнцем мир утопает во мгле. Горят торфяники и леса, стоит непроглядный смог: карающее светило забирает у растерянных людей самое ценное – возможность дышать. Днем я прячусь от гнева небес за мокрыми простынями, которыми завесила окна. Организм не принимает еду, меня спасают лишь дребезжащий вентилятор и холодный мамин квас.
Все это время Валя в одних трусах лежал на диване, глушил дешевое разливное пиво, крыл матом правительство и складывал скомканные пластиковые бутылки в кучку у подлокотника. Мама сегодня завелась на пустом месте и наконец выгнала его восвояси – одним раздражающим фактором меньше.
Остался еще один – и это, как ни странно, Ви. Она каждый день строчит мне отчеты о своей жизни в комфорте, любви, достатке и прохладе. Прохладе…
Вру ей, что отказала камера, и выйти в Скайп больше нет возможности. Я не хочу видеть Ви. Я ее ненавижу. Ненавижу себя, ненавижу Че, ненавижу людей в окнах соседнего дома, ненавижу весь мир – и пусть солнце спалит нас ко всем чертям!
Я все-таки открыла папку «One Love» и добралась до фотографий Вики и Че. Я увидела, как он умеет любить, какими темными становятся его глаза, какой прекрасной бывает улыбка… Каким невозможным и перехватывающим дыхание он может быть.
И в этом сорокаградусном аду я чувствую озноб при мысли, что со мной Че не будет таким никогда.
Одно из самых ужасных состояний, которые могут случиться с человеком – это праздность. Именно она тянет за собой вереницу других смертных грехов и превращает меня в злобное задерганное тощее существо. Это из-за нее меня заживо сжирает ненависть. Все беды от праздности.
Решила заняться делом и выгрузила из ящиков старого стола свои потрепанные общие тетрадки, пролистываю их: дневники, записки, рифмы, зарисовки. Старательно перепечатываю то, что особенно дорого, и сохраняю в памяти ноутбука.
К концу второго вечера я уже довольно быстро и без опечаток набираю текст, и мои черные рифмы на белом фоне теперь выглядят как строфы на страницах изданной книги. Лицо впервые за долгие недели расслабляет искренняя улыбка: я очень люблю книги, люблю листать их теплые, всегда по-разному пахнущие страницы, люблю, отключившись от реальности, улетать в волшебные миры.
Любовь к чтению еще в детстве привил мне брат, читавший вслух те самые сказки. Потом я прочитала все его книги, оставшиеся в пыльном шкафу – он любил поэтов Серебряного века, Набокова и Булгакова, и от «Мастера и Маргариты» я в тринадцать лет надолго потеряла сон. Читала с упоением и много: произведения школьной программы, книги для внеклассного изучения, произведения, которые нам вообще не задавали. Книги из местной библиотеки, книги деда из старого дома, книги Ви в тот период, когда она грезила альтернативой. Читала запоем чужие книги, но всегда мечтала подержать в руках свою, на страницах которой для кого-то оживет мечта, пойманная в эфире и загнанная в форму слов именно мной. Кто знает, возможно, сегодня я сделала навстречу этому первый маленький шаг?
В недрах стола нашлись наши с Ви записки:
Солнце – мой самый лучший друг на всей земле. Йо! – ровные буквы знакомого почерка порхают в миллиметре над строчкой.
Ви – лучше всех на свете. Е! – мои закорючки пляшут и заваливаются вниз.
Воспоминания о солнечном весеннем дне, когда мы с Ви тусовались в ее комнате, делали сигны с именами друг друга, писали шуточные признания в любви и смеялись, и никакого мальчика в нашей жизни не было и в помине, вдруг расставляют все на свои места.
Подключаюсь к беспроводной сети тети Анжелы и до вечера общаюсь с Ви. Временами мне кажется, что из открытой форточки вместо зноя веет прохладой, долетевшей из ее нового города.
Вот так: отпускаешь от себя злые мысли, расправляешь плечи, выдыхаешь – и излечиваешься.
У зеркала в прихожей отстригаю густую челку по брови – и снова себе нравлюсь. В гостиной сжимаю маму в объятиях. Рванула было в тринадцатую квартиру навестить тетю Анжелу: каждый вечер, выходя из машины, она пробегает взглядом по нашим окнам, – но вовремя спохватилась: час для нее не поздний, она, возможно, еще на работе.
Возвращаюсь в комнату, распахиваю окна, наваливаюсь на подоконник и в сумерках высматриваю на стоянке во дворе блестящую иномарку, но ее нет. А на асфальтированном пятачке у скамеек стоит парень в черной бейсболке, и меня мгновенно парализует.
Это Че. И он смотрит в мою сторону.
Мир взрывается брызгами красок из разноцветных баллончиков, сердце ухает в живот, от радости я забываю имена всех, кого знаю, даже свое. И разум побеждает: он услужливо подсказывает, что взгляд Че устремлен гораздо выше и застыл на темном окне четвертого этажа.
Этот проклятый Че возник словно черт из табакерки и, похоже, только что снова разрушил мой мир. Устало вздыхаю и тихонько прикрываю раму. В последний раз украдкой смотрю вниз – включается уличное освещение, и в свете фонаря на идеальном недосягаемом лице Че я замечаю ссадины и кровь.
Знаю, нет у меня гордости, но это даже хорошо: как бы я продержалась восемь лет, гоняя в вещах брата по школе, в то время как остальные девчонки устраивали ежедневное дефиле в новых образах? Вот я и натягиваю впопыхах кеды Ви, кричу матери, что выйду ненадолго, хлопаю дверью и выбегаю в подъезд. Кровь гудит в ушах – не слышу даже топота ног по бетонным ступеням. Выбегаю в душные сумерки, резко торможу, потому что от ужаса темнеет в глазах. Делаю несколько шагов и дергаю Че за рюкзак – тот даже не обратил внимания на тень, метнувшуюся к нему из подъезда.
– Привет, Че! – бодро приветствую я.
Он поворачивается и растерянно скользит по мне взглядом. Щека распухла, из ссадины проступает кровь, под глазом выступил яркий синяк. Че широко улыбнулся:
– Солнце! Я ведь забыл, что ты тоже живешь тут!
Мимо подъездов прошла группа молодежи. Че схватился за козырек бейсболки и надвинул его на глаза.
– Что случилось?! – Я готова закричать, физически чувствуя его боль. – Снова неприятности дома, да?
Че вразвалочку направляется к лавке, взбирается на нее с ногами, садится на спинку. Мысленно благодарю небеса, что этого свинства не видят местные бабушки: они давно сидят по домам, уткнувшись в экраны телевизоров. Тут же вспоминаются проделки, которые мы однажды учинили с Че, и, радостно улыбаясь, я вслед за ним взбираюсь на лавку.
– Этот гребаный урод, – в излюбленной манере «репортажа с места событий» начал Че, – опять гонял ремнем близнецов, а они мелкие, даже для своих восьми лет еще шкеты, понимаешь? Они плакали, прятались, а мать просто сидела в комнате. Я живу с ними только полтора года, но такого насмотрелся, что впору убить его к чертям! А она отсиживается в комнате.
Че в сердцах сплевывает под скамейку, привычным жестом трет виски и замолкает. Смотрю в темноту подвальных окошек соседней пятиэтажки. К Че даже не оборачиваюсь: боюсь, что чувства, до предела обостренные его присутствием, разорвут меня изнутри, и я рухну прямо в выгоревшую траву палисадника.
– Тебя опять попросили из дома…
Че взвивается:
– Когда я не выдерживал и ставил его на место – оказывался виноватым!.. Сегодня же я даже рожу не пытался прикрыть, потому что мать стояла в дверях. Она все видела! Как думаешь, Солнце, что она на это сказала?
Нет, Че, твоя сказка не может быть настолько плохой.
До этого момента, спрятавшись за улыбкой и отстранившись от реальности, я всегда могла игнорировать несправедливость. «Что поделать, – думала я, – жизнь просто такая. Тупая, жестокая, бессмысленная».
Гнев выбивает из легких весь отравленный гарью воздух. Поднимаю голову и смотрю прямо в глаза Че – в них в свете фонаря мерцает холодная злость.
– Тебе сейчас некуда податься, так? – спрашиваю, пытаясь разглядеть за ней темный огонь, что видела на тех злополучных фотографиях.
Он утвердительно кивает, и мой мозг срывается в хаотичные поиски выхода.
– Гостиница? – предлагаю я.
– Какая гостиница, я на мели, даже семестр в универе не могу оплатить, – усмехается Че и расслабленным жестом указывает на свои раны. – Да и если где-нибудь засвечусь с такой мордой – та еще сенсация будет.
– Друзья?
– Нет у меня друзей, Солнце.
О проекте
О подписке