Почему-то вспомнились слова ребёнка о «блестящем дяде», то есть ангеле. Вдруг захотелось, чтобы тот ребёнок оказался здесь, и тогда Яннис хоть и в шутку, но с самым серьёзным видом спросил бы, указывая на Юстинианиса: «Вон тот дядя?» Вот бы все удивились, если б ребёнок ответил «да»! А ведь ангел – это посланец Бога, и если даже василевс говорил, что Юстинианиса «сам Бог послал», то предводитель генуэзцев вполне заслужил называться ангелом.
Несмотря на ранение, шаг у него был такой же твёрдый, как всегда. Правда, за минувшие недели генуэзец всё же изменился – нижнюю часть лица теперь обрамляла короткая тёмная борода, потому что ежедневно бриться он уже не имел ни сил, ни желания. Неутомимый защитник Города всё же уставал, а теперь изменилось и ещё кое-что: его вместо подчинённых сопровождали двое невоенных людей – лекари. Один – личный лекарь, а второй, судя по всему, – лекарь василевса. Они как раз что-то говорили своему пациенту, а тот отвечал, изображая непринуждённость. Ему пришлось наполовину обернуться к собеседникам, и, наверное, поэтому он не сразу заметил мальчика, остановившегося в двадцати шагах впереди.
Яннис вдруг подумал, что зря явился сюда. Ведь Юстинианис сейчас занят. Вон даже лекари ему мешают. А теперь будет мешать ещё и мальчишка, явившийся с пустяковым вопросом, могущим в любой момент стать бессмысленным. Пусть турецкие пушки по-прежнему молчали и во вражеском лагере не наблюдалось оживления, но Яннис готовился услышать: «Уходи немедленно! Они не стреляют, но сейчас начнут. И в следующий раз чтобы я тебя на стенах в светлое время суток не видел!»
– А! Джованни! Не ожидал тебя увидеть, – послышался голос предводителя генуэзцев.
Яннис нерешительно приблизился.
– Тебя прислал твой отец? С поручением? – Наверное, Юстинианис и вправду считал, что мальчику здесь не место и что должна быть важная причина нарушить запрет, поэтому задал вопрос о поручении.
Яннис молчал, ведь как же признаешься, что он здесь по просьбе друга – Якова Нотараса. Разве это причина, чтобы явиться!
– Господин Юстинианис, – меж тем произнёс лекарь василевса. – Не следует так долго находиться на солнце. Может закружиться голова.
– Я уже сказал, что прекрасно себя чувствую, – с улыбкой отозвался предводитель генуэзцев, но улыбка вышла натянутой. – Оставьте меня. – Он резко взмахнул руками, будто отгоняя мошкару, как вдруг переменился в лице, покачнулся, сделал шаг назад и даже оперся правой рукой о зубчатую стену.
Оба лекаря испугались. И Яннис – тоже, но это вряд ли кто-то заметил, потому что о мальчике на время забыли.
– Господину Юстинианису нужно сесть, – меж тем произнёс лекарь василевса, а другой лекарь наверняка повторил то же самое на своём языке.
– Здесь негде сесть, – ответил предводитель генуэзцев. – Пойдёмте в башню. – Он потянулся к ремешку слева под мышкой, стягивавшему переднюю и заднюю половину кирасы.
– Давит? – всё так же обеспокоенно спросил придворный лекарь. – Я предупреждал, что не следует надевать доспех. Это может иметь плохие последствия.
– Когда проклятый осколок попал в меня, доспехи спасли мне жизнь, – возразил Юстинианис. – Почему же теперь они должны навредить мне? То, что было вчера, это лишнее доказательство их полезности. А вы предлагаете обходиться без них?
Предводитель генуэзцев уже не такой твёрдой поступью, как прежде, прошёл ещё немного и свернул в дверь, ведшую в помещение на верхнем этаже ближайшей башни. Внутри было темно, ведь солнце оставалось на востоке, а окна башни – небольшие прямоугольные отверстия в толстенных стенах – смотрели на запад, север и юг. И всё же из двери проникало достаточно света, чтобы лекари, усадив Юстинианиса на деревянную скамью посреди комнаты и расстегнув застёжки кирасы, увидели что-то, внушавшее опасения. Оба начали цокать языками и качать головами.
– Рана кровит, – заявил лекарь василевса, который, казалось, забирал себе всё больше власти, в то время как второй лекарь молчал. Возможно, личный лекарь предводителя генуэзцев уже привык не спорить со своим пациентом.
Юстинианис неторопливо расстегнул подлатник20 и некоторое время сосредоточенно всматривался в небольшое алое пятно на рубахе с левой стороны.
– Пятно не увеличивается, – наконец сказал он. – Значит, кровотечения нет. Я просто неудачно двинул рукой.
– В Городе не зря говорят, что господин Юстинианис сведущ во всём, – с некоторым ехидством произнёс придворный лекарь. – Сведущ даже в медицине.
Пациент нисколько не обиделся и примирительно улыбнулся:
– Не так уж я и сведущ. Но определить, есть ли у меня кровотечение, могу. И теперь, когда доспех не давит, я снова чувствую себя хорошо.
– И всё же я настоятельно рекомендую не надевать кирасу хотя бы до вечера, – сказал придворный лекарь.
Лекарь-генуэзец выразительно кивнул.
– Хорошо, пусть будет так, – согласился Юстинианис, после чего посмотрел на Янниса, всё это время стоявшего чуть поодаль и наблюдавшего за происходящим.
Прежде чем предводитель генуэзцев снова спросит: «Кто тебя прислал?» – мальчик решился спросить первым:
– Почему турецкие пушки молчат с самого утра? Турки не нападут сегодня? Они что-то задумали?
Однако Юстинианис не успел ответить, так как в дверях появился ещё один человек и вежливо окликнул его. Новопришедший стоял спиной к солнцу, поэтому лицо было трудно разглядеть. Судя по доспехам, он принадлежал к городской знати и всё же говорил с генуэзцами на их языке, тем самым отдавая дань уважения.
Новопришедший спросил что-то о здоровье Юстинианиса, а тот отмахнулся так же, как только что, когда отвечал лекарям. Среди непонятных слов в речи генуэзца прозвучало имя – Теодори, и Яннис понял, что перед ним Тодорис Кантакузин, зять Луки Нотараса.
Мальчику уже доводилось видеть Тодориса на стенах вместе с Юстинианисом несколько раз, но говорить – нет. Глупая вражда между семьями Нотараса и Сфрандзиса не позволяла завести разговор, иначе Яннис давно бы уже сделал это и узнал что-нибудь интересное про осаду.
Тодорис, кажется, тоже узнал Янниса, но даже если и не узнал, то сразу вспомнил, что мирным жителям Города запрещено появляться на стенах в светлое время суток. Зять Луки Нотараса указал на мальчика и что-то спросил у Юстинианиса – наверное: «Что он здесь делает?»
Яннису было бы нечего ответить, поэтому, уже заранее смирившись, что уйдёт со стен ни с чем, он всё же решился повторить свой вопрос:
– Почему турецкие пушки молчат?
– Сейчас покажу, – сказал Юстинианис и поднялся со скамьи, приглашая Янниса подойти к одному из окон башни, смотревшему на запад, прямо на турецкое войско.
* * *
В окно Яннису было хорошо видно, что вражеский лагерь не укреплён. Белые палатки и шатры стояли в семистах шагах от стены, словно принадлежали не воинам, а торговцам, пригнавшим сюда скот для продажи.
Лишь то место, где располагались янычары и шатёр Великого Турка (алый, как кровь), защищалось рвом, за которым высилась насыпь, утыканная дрекольями и надставленная большими деревянными щитами. Линия дрекольев выглядела внушительно, линия щитов напоминала крепостную стену, а простые турецкие воины на краю лагеря стояли, сидели или ходили возле своих палаток, не защищённые ничем. Как будто в самом деле явились не воевать, а продавать скот или другое.
Яннис знал, что защитники Города поначалу пользовались этим – устраивали ночные вылазки. Увы, очень скоро от этого пришлось отказаться, ведь защитников было мало. Настоящих воинов насчитывалось всего несколько тысяч, поэтому даже пять человек, убитые во время ночного налёта на турецкий лагерь, являлись ощутимой потерей. А вот для турецкого войска даже потеря пятидесяти человек считалась ничтожной.
Наверное, Великий Турок с удовольствием совершал такой обмен, поэтому нарочно не укрепил лагерь, делая его приманкой, но Юстинианис сказал, что вылазки надо прекращать, и генуэзца, «сведущего во всём», послушали.
– Видишь, что они делают? – спросил Юстинианис.
Яннис начал перечислять:
– Сидят, медленно ходят от палатки к палатке, а вон там несколько десятков человек стоят и слушают кого-то. Он слишком сильно машет руками. Наверное, командир не стал бы так махать. Может, это турецкий проповедник21?
– Да, проповедник, – ответил генуэзец, отходя от окна вглубь комнаты и потянув мальчика за собой. – В турецком войске много таких. И кажется, эти проповедники – единственные, кто хоть чем-то занят сегодня. Остальные бездельничают. На рассвете они молились, затем ели, а теперь чего-то ждут. Ближе к полдню, если ничего не изменится, снова станут молиться.
– Значит, они думают о штурме, – подытожил Яннис, оглянувшись в сторону окна, хотя там уже ничего не было видно, кроме неба. – Когда они молятся, то думают о том, как захватят Город для своего Аллаха. Когда едят, думают о том, как набраться сил, чтобы захватить Город. Когда отдыхают, думают о том же. И они заняты этими мыслями с самого рассвета.
– Умный мальчик, – пробормотал Тодорис, но нельзя было понять, говорит он искренне или пытается поддеть.
Вот почему Яннис предпочёл пропустить эту фразу мимо ушей и спросил:
– А когда турки снова нападут на нас?
– Когда будет приказ от Великого Турка, – многозначительно произнёс Юстинианис. – Но ты ведь понимаешь, что Великий Турок не просто так велел своему войску отдыхать днём?
– Значит, они вряд ли будут отдыхать ночью.
– Да, – кивнул генуэзец, – они готовятся к решающему штурму. Не надо быть провидцем, чтобы это предсказать. В минувшую ночь я понял, почему нехристи вчера так усердно бомбардировали стену, но не шли на приступ. Они готовились. Я опасался, что штурм начнётся той же ночью, но Бог дал Городу отсрочку, хоть и небольшую. Скоро турки получат приказ снова идти в бой. Вероятнее всего – сегодня, после своей вечерней молитвы, но уж точно не позднее, чем завтра утром. И бой будет решающий. Если мы выстоим, турки утратят веру в свою победу. А если не выстоим, то именно этот бой станет концом всему.
Яннис вдруг засомневался:
– А мы выстоим?
– Если будем верить в свою победу, то да. – Юстинианис ободряюще смотрел на мальчика и даже положил руку ему на плечо. – Я уже сказал обо всём этом василевсу. Он обещал прислать людей, чтобы нам как можно лучше укрепить Малую стену. Чем лучше мы её укрепим, тем больше у нас надежды выдержать решающий штурм.
Яннис ненадолго задумался. Казалось, что есть некое несоответствие между словами генуэзца и тем, что было недавно на улице Города. Молящаяся толпа, двигавшаяся в противоположном направлении от западных стен, и василевс, который решил молиться со всеми.
– Я недавно видел василевса, – робко произнёс мальчик. – Он вместе с простыми людьми, которые шли по Месе крестным ходом, отправился в восточную часть Города. Я думаю, они пройдут вдоль стен, где смогут, а затем пойдут в Святую Софию. Василевс хотел отстоять там службу.
– Что? – Юстинианис нахмурился. – Откуда ты знаешь, что собирается делать василевс?
– Василевс повстречал на улице крестный ход и стал спрашивать, зачем все собрались. Они объяснили. Я сам слышал, как василевс сказал: «Я отправлюсь вместе с вами». И также со всеми хотел идти в Святую Софию. И они пошли на восток.
– А помогать восстанавливать западную стену он людей не призывал? – Генуэзец наклонился, чтобы пристально посмотреть Яннису в глаза, но мальчик не потупился. Незачем опускать глаза, если не врёшь, не сомневаешься и ничего не скрываешь.
– Не призывал. Он говорил только о молитвах.
– Но ты уверен, что василевс хотел присоединиться к толпе, а не вести её за собой? Если бы он повёл её, это означало бы, что у василевса есть тайный замысел.
Рука генуэзца всё сильнее сжимала плечо Янниса. Уже становилось больно, но сын Георгия Сфрандзиса старался не подавать виду. Мальчик не понимал, сознательно ли Юстинианис испытывает его на стойкость или сам не замечает, что делает.
– Василевс собирался лишь следовать за всеми, стать смиренным просителем у Бога. Василевс сам так сказал, – произнёс Яннис и уже приготовился стерпеть ещё более сильную боль, но рука вдруг разжалась, а Юстинианис распрямился, отвернулся, дошёл до ближайшей стены и резко впечатал в неё ладонь, будто надеялся сдвинуть камни с места. Лекари, наверное, в одно и то же время возблагодарили Бога, что рана была возле левой руки, а не правой. Если бы наоборот – Юстинианису бы дорого обошлось такое проявление чувств.
Меж тем прозвучала целая череда фраз на непонятном Яннису языке. Генуэзец то ли сыпал проклятиями, то ли просил небеса о помощи, после чего сказал что-то вроде: «Ослы! Недоумки! А стену укреплять вместо них станет Бог?»
– Позвольте, я съезжу и всё выясню, – встрял Тодорис, теперь перейдя на греческий. – Возможно, мальчик ошибается. – Он недоверчиво посмотрел на Янниса. – Я убеждён, что василевс понимает всю степень опасности и скоро пришлёт людей, как обещал.
Предводитель генуэзцев, судя по взгляду, буравящему пол, так не думал.
Тогда Тодорис обратился к Яннису:
– А что ты там делал? С кем ты был, когда повстречал василевса? И что ты делаешь здесь? Ты так и не сказал.
Яннис, тяжело вздохнув, вынужден был открыть всю правду: как сбежал от матери на ипподроме, пересёк Город и как по дороге встретил толпу, идущую крестным ходом.
Тодорис не одобрял такого поведения, но не увидел в рассказе противоречий, поэтому, кажется, теперь тоже засомневался, что в ближайшее время будет помощь в починке стен.
Меж тем Юстинианис, обращаясь к мальчику, твёрдо произнёс:
– Я должен немедленно поговорить с василевсом. Ты проводишь меня, раз уж знаешь, где его искать. Турки могут пойти на штурм ещё до захода солнца. Каждый час дорог. Тем, кто может строить стену, не время молиться.
– Да, я провожу, – с радостью ответил Яннис, но радость его поубавилась, когда Юстинианис повернулся к Тодорису и добавил: – Я буду рад, если ты тоже поедешь со мной и поддержишь меня. Двое просителей лучше, чем один.
– Разумеется, я поеду, – согласился тот, а Яннис всё гадал, узнан ли зятем Луки Нотараса или же нет.
* * *
Тодорис почувствовал себя крайне неуютно, когда мальчишка, который часто крутился возле Джустиниани, принёс дурную весть. Кто был этот мальчишка, Тодорис точно не знал. Генуэзец называл его Джованни, то есть Иоанном, и, кажется, упоминал, что это отпрыск одной из уважаемых семей Города. Наверное, надо было расспросить ещё тогда, когда Иоанн впервые попался Тодорису на глаза, но та давняя встреча почти сразу заслонилась более важными событиями, а позднее спрашивать у Джустиниани было уже как-то неловко: «Уже почти два месяца забываю спросить, кто это крутится возле тебя, как привязанный».
Кем бы ни был тот мальчик, Джустиниани доверял ему, и, похоже, не без оснований. Рассказанное о василевсе очень даже могло оказаться правдой. За минувшие дни осады Тодорис не раз убеждался, что василевс – хороший воин, но посредственный военачальник. Когда дело касалось защиты Города, на василевса было легко повлиять, увлечь. Вот он увидел на улице толпу молящихся и воодушевился их затеей точно так же, как минувшей ночью воодушевился, когда Джустиниани, только-только пришедший в себя после ранения, сказал, что победа над турками возможна, если хорошенько укрепить стены перед главным штурмом, который наверняка состоится совсем скоро.
Вслух проклинать непостоянство василевса, как это сделал предводитель генуэзцев, Тодорис никогда бы не осмелился. И даже не осмелился бы сказать, что василевс – плохой военачальник, но уныние от новости, принесённой мальчиком, вряд ли смог хорошенько скрыть. Тодорису показалось, что генуэзцы остались один на один с огромной турецкой армией. К западу от стены – более ста тысяч врагов, а к востоку, то есть со стороны Города, нет никого, кто мог бы помочь. Раньше там были люди, но с каждым разом призывать их на помощь становилось всё сложнее. Неужели настал день, когда они не придут совсем?
«Джустиниани со своими воинами погибнет, и я – тоже», – сказал себе Тодорис, ведь стены являлись единственным, что защищало от турецкой армии, которая была как море, но стены постепенно превращались в бесполезные кучи камней и битого кирпича.
Вспомнилась ночная битва, состоявшаяся три недели назад22, которая чуть не закончилась взятием Города. Именно тогда стало очевидно, что даже могучий Джустиниани нуждается в помощи, и если он не получает её, то бессилен.
Вода подтачивает плотину, и турецкое войско так же постепенно подтачивало оборонительные укрепления. Три недели назад всё было очень похоже на то, что происходило вчера: враги очень усердно палили из пушек, постепенно разрушая стены, но не шли на штурм. Они наблюдали, как ядра разбивают Малую крепостную стену, а затем – как бьют в Большую.
Джустиниани, на чьём участке это происходило, слишком поздно осознал степень опасности. Ведь дела вроде бы шли как обычно: турки стремились разрушить, а он восстанавливал.
Впрочем, начальника генуэзцев вряд ли следовало винить, ведь Тодорис, находившийся там же и, как всегда, таскавший мешки вместе с генуэзцами, тоже пропустил момент, когда события стали развиваться слишком быстро.
О проекте
О подписке