Читать книгу «Метро 2033. Дворец для рабов» онлайн полностью📖 — Светланы Кузнецовой — MyBook.
image

Глава 2

«Тук-тук, тук-тук…» – раздается впереди. Вокруг – лишь тьма, то изначальное, что было до дня и ночи, до порядка и хаоса, самих понятий «жизнь» и «смерть». Тьма пугающая и одновременно завораживающая, притягивающая, обещающая раскрыть множество тайн, холодком проходящая по позвоночнику и мягко обнимающая за плечи. И в ней едва слышный звук раздается грозовым раскатом: тук… тук-тук.

– Стоять! – Тим вскидывает автомат и щурится, но ничего не может разобрать. Стук затихает, зато вместо него раздается тихий посвист – какая-то мелодия, красивая, немного печальная, незнакомая и вместе с тем родная.

– Что это? Кто ты?! – Тим мог бы выстрелить, но не хочет, да и боится.

– Так поют туннели, – отвечает незнакомец, а мелодия затихает, и Тим испытывает сильнейшее сожаление по этому поводу. Голос у незнакомца красивый: ленивый, бархатный баритон, в котором слышатся смешливые нотки. – Почему ты заступил мне дорогу, зачем вообще пришел?

Тим сильнее сжимает автомат. Тяжесть и холод оружия придают уверенности, и он говорит нагло и по возможности сурово, стараясь подражать интонациям Колодезова, когда тот чем-то недоволен. Тим прекрасно помнит и ненавидит их с детства, а потому без труда может спародировать:

– Свет включи и назовись!

– Я вижу все довольно отчетливо, – возражает незнакомец.

– Да здесь хоть глаз выколи! – возмущается Тим.

– Всего лишь от того, что пребываешь во тьме. Только поэтому, – откровенно потешается тот.

Тим вскидывает автомат. Затвор лязгает, приклад упирается в плечо слишком сильно. Холод ползет по рукам вверх, плечи тянет, болит каждая мышца. В нос внезапно бьет резкий химический запах, то ли в шутку, то ли издевательски названный «черемуха» – как и красивые цветы, раньше появлявшиеся каждую весну. На складах было много баллончиков с этим средством – не сразу додумались отпугивать им тварей.

– Так и выстрелишь? – интересуется незнакомец из темноты и, внезапно оказавшись за плечом Тима, приказывает: – Пожелай!

Палец сам жмет на курок, автомат трясется в руках, бьет отдачей, но ни вырывающегося из дула огня, ни звуков выстрелов Тим не видит и не слышит. Не чувствует он больше и запаха.

– Ай-ай, – горячее дыхание опаляет ухо. Незнакомец смеется, почему-то его голос отчетливо слышен. – Вот смотри: я пожелал, и ты не смог выстрелить. Так что насчет света? Попробуешь?

– Кай! – имя само слетает с губ.

Неизвестный напрягается, Тим чувствует это кожей, все мелкие волоски на теле встают дыбом.

– Не помню, чтобы мы встречались, – опасным шепотом проносится по шее.

Тиму кажется – должно произойти нечто плохое, но остановиться он не в состоянии:

– Воздвиженка, Прохор Анатольевич… Москва!

Плечо до боли сжимают горячие пальцы.

– Тс-с… – раздается у самого уха. – Зря… – В подтверждение слов в бок упирается пистолетное дуло. Тим не может видеть, но представляет именно его. – Тебе никто не рассказывал, что не стоит выдавать чужих секретов?

– При чем здесь секреты?

– А задавать вопросы – еще опаснее, – говорит Кай с какими-то мурчащими интонациями в голосе. В этот момент он представляется Тиму огромным котом: непременно черным, с пронзительными изумрудными глазами и вертикальными узкими зрачками, светящимися золотом. – Вопросы способны рассказать о вызнающем гораздо больше, чем кажется. Скажем так, вздумай ты говорить о себе, немногое приукрасишь сознательно, желая выставить в нужном свете; часть гораздо более существенную приврешь неосознанно, просто потому, что не осознаешь, кто же ты есть и к чему стремишься; и озвучишь лишь мельчайшую крупицу правды. Зато, беседуя на отвлеченные темы или спрашивая, предстанешь во всей красе… перед теми, кто умеет наблюдать и слушать.

– А ты, значит, умеешь?

– Рассчитываю на это, – он щелкает пальцами, и вокруг вспыхивает мягкий синеватый свет.

Тим стоит посреди бетонной трубы. Внизу – шпалы и рельсы, справа и слева – жилы проводов, они слегка вибрируют, распространяя едва слышный заунывный гул. Однако он по-прежнему не видит Кая.

– Где мы находимся?

Кай хмыкает и сжимает его плечо сильнее. Опустив взгляд, Тиму удается увидеть узкую кисть с длинными пальцами – музыкальными, как принято называть, – и очень бледной в неверном призрачном свете кожей. Низкая манжета черной куртки задралась, обнажив тонкое запястье. Вначале переплетение линий на нем Тим принимает за браслет, лишь через мгновение-другое понимает, что видит татуировку. Кай шевелит рукой, немного наклоняет, и Тима прошибает холодок страха.

Бояться совершенно нечего – если уж опасаться, то скорее дула, упирающегося в бок, однако вид змеи, кусающей себя за хвост, отчего-то заставляет кровь быстрее бежать по жилам.

– Упаси тебя вышние силы кому-либо рассказывать обо мне, – шипит Кай так, будто сам является змеем. – Понял?!

– Уроборос, – произносит Тим мудреное название. Змей, поглощающий сам себя – древний символ. Спроси его кто-нибудь, как называется, не вспомнил бы, а сейчас не сумел вовремя прикусить язык.

– Как говорил один мой знакомый… покойник, – произносит Кай с наигранным сожалением в голосе, – «я слишком много знал».

Огонь бьет в бок, Тим стискивает зубы и чувствует, что падает. Его подхватывают под мышки, осторожно укладывают на рельсы.

– Тс-с… тише-тише, – мягко и как-то очень тепло произносит Кай. – Чего переполошился?

Прежде чем понять, что не в силах пошевелиться, Тим возмущается:

– Как можно оставаться спокойным, если убили?!

И в следующую секунду удивляется, почему еще не потерял сознание.

– И смех, и грех, – устало вздыхает Кай. – Ну чего ты тревожишься, а? Дыши спокойнее. Неужто не слышал никогда, что смерть во сне – к долгой жизни?

– В каком еще сне?! – огрызается Тим, а Кай снова смеется. – Кто ты такой, придурок офигевший?!

– Ну-ну, не ругайся. Тихая смерть – мое второе имя, и ведь ты первым стрелял, – напоминает он, прежде чем исчезнуть.

* * *

…Тим сел на постели, обливаясь холодным потом и задыхаясь. Сердце заполошно колотилось в груди, и успокоить его никак не выходило.

– Ничего себе сон приснился!..

Под ложечкой все еще сосало, по позвоночнику тек пот. Тим помассировал виски и встал.

Пройдясь по комнате раз десять, он кое-как успокоился и сумел найти логичное объяснение привидевшемуся кошмару. Не могло быть сомнений, Кай возник в нем по той лишь причине, что его явление в наушниках сильно поразило Тима накануне. А вся прочая мура про метро и убийство наложилась уже потом: после разговора с Колодезовым.

Василь Василич выслушал Тима очень внимательно, выведал все, а потом приказал держать язык за зубами.

Ни о Москве, ни о метрополитене, в котором могли все-таки успеть укрыться люди, он не желал слышать. Не говоря об организации вылазки в столицу. Сначала пробовал шутить, затем обвинил в том, что Тиму все привиделось или тот специально все выдумал, рассчитывая замять собственную оплошность с волкодлаками. Какую такую оплошность, интересно? Как будто появление мутантов на территории могло от него зависеть – здесь дядька нехило преувеличил и перегнул палку.

– Скажи еще – со страха! – не выдержал Тим тогда.

– Ты не трус, – покачал головой Колодезов и припечатал: – Но вот ума тебе явно не хватает. Ты кого искать собрался и, главное, зачем?

Тим опешил от подобного вопроса.

– Как кого?! – воскликнул он. – Людей! Вместе нам будет гораздо легче. Можно организовать постоянное сообщение с Москвой, найти тамошнее руководство. Ведь кто-то у них командует? Я уверен, они непременно нам помогут.

– Да ну? А ничего, что мы помогаем себе сами и неплохо справляемся? – удивился Колодезов. – Да и какого рожна москвичам проникаться к нам теплыми чувствами?

Он сидел за столом и хмурился, перекладывая лежащие на столешнице предметы с места на место: то карандаш, то старую тетрадь, в которой записывал важные события, то блокнот с пометками о том, что следовало сделать. Время от времени он прихлебывал из черной кружки травяной сбор – растения возле болота отравой не являлись, бодрили и слегка пьянили, ровно настолько, чтобы ощутить прилив сил и не впасть в неадекватность. На боку кружки виднелась трещина, но Колодезова она не беспокоила, тем более он не собирался прислушиваться к словам суеверной поварихи, утверждавшей, будто такой посудой пользоваться нельзя.

– То есть?.. – сначала Тим не нашелся с ответом, а затем заговорил, захлебываясь словами, обо всем подряд, в чем сам сомневался. Все же люди – те еще прагматики, и альтруистов среди них, можно сказать, нет вовсе. – Общая беда объединяет и делает всех лучше.

– Кого-то объединяет, других разъединяет, – проворчал Колодезов, откинувшись на спинку кресла и постучав костяшками по столешнице. – Откуда ты знаешь, что в столице не каннибалы сидят, которые только и ждут, когда ты к ним сунешься с распростертыми объятиями?

– Бред! Кай не похож на людоеда. Да и тот, второй, тоже.

– Ты слышал их впервые в жизни и сразу сделал далеко идущие выводы. Прискорбно.

– Я мог бы еще раз попробовать связаться с ними, частоту я запомнил.

Колодезов покачал головой.

– Москва молчит сейчас и молчала раньше. Ты, наверное, очень везуч или наоборот, раз умудрился засечь переговоры.

– Вы же вынесли оборудование… – начал Тим и замолчал.

– И вынесли, и разобрали, – подтвердил его опасения Колодезов. – Нам всяко нужнее будет, чем твои бредни слушать, племяш.

Некоторое время они сверлили друг друга взглядами. Никто не желал уступать первым, а потом Тим вспомнил.

– Когда я попал в подвал, первое, что бросилось в глаза, – отсутствие пыли. Да и помещение не казалось запущенным, заброшенным. Означает ли это…

– Не твоего ума дело, – резко осадил его Колодезов и тем самым лишь укрепил в подозрениях: радиоточка в поселке имелась давно и спокойно функционировала до недавнего времени. Может, и сейчас тоже, просто оборудование перенесли в какой-нибудь другой подвал! Но значит, Колодезов вовсе не сомневается в его словах, он в курсе насчет выживших в Москве.

– Зачем? Почему? – Тим был взволнован и не считал нужным скрывать этого. – Ты же слушал их все время…

– Разумеется. Если нас обнаружат и решат захватить, я рассчитываю услышать их первым.

– Да ты просто болен! – Тим покрутил указательным пальцем у виска.

– А ты забыл, что такое анархия и вседозволенность. Все еще не вырос, витаешь в облаках сплошных фантазий, – Колодезов мог бы напомнить о субординации, но предпочел отчитать почти по-семейному (в его понимании).

– Иногда мне кажется, что никакой я тебе не родственник, – с досадой проговорил Тим. – У нас и фамилии разные.

– Разные, – согласился Колодезов. – Ты Тимур Волков – как отец. И сам в отца, потому-то его здесь и нет: тоже лез из огня да в полымя, пока не долазился, – сказал он жестко и указал взглядом на дверь, мол, некогда, время аудиенции окончено. – Подумай об этом и выкинь Москву из головы.

Тим рассвирепел. Не любил он подобных разговоров с детства: как где ошибался, сразу получал упрек. Не иначе, дядька испытывал сильнейшее недовольство тем, что ему пришлось возиться с Тимом, когда мать и отец того сгинули.

– Да уж куда мне? – прошипел он. – Голова, как решето: ничего важного не держится. Зато, если втемяшится блажь какая, обратно не выйдет. Весь в отца – а я и не против. Не в тебя же. Думаешь, не понимаю, отчего ты так против Москвы настроен? Боишься власти лишиться. Здесь ты ж у нас отец и командир, царь да бог, а коли объявится кто повыше?

– Пошел вон, – устало проведя по векам ладонями, проговорил Колодезов. – И больше я с тобой говорить на данные темы не желаю.

Тим вышел от него злее злющего, и совесть за скорее всего несправедливые обвинения его нисколько не мучила. Не важным стало и все хорошее, виденное от дядьки, и сказки, рассказанные в детстве, и книги, которые тот доставал, стоило Тиму научиться читать. И то, что во время редких, но тяжелых простуд парня Колодезов всегда оставался рядом, предпочитая работать дома и в своем кабинете даже не показываясь. Минули те времена, как ушли и детские годы.

В Москву следовало идти, но как осуществить вылазку, Тим пока не представлял. Тридцать километров – не ахти какое расстояние, но и не шутка, а по дороге неясно, что и кто встретится и насколько окажется опасен. Уходить одному – верная смерть, но говорить с кем бы то ни было Тим пока не решался. Друзья у него имелись, и было их немало, но кому из них можно довериться – вопрос отдельный, да и не хотел он подставлять их под гнев Колодезова. Это на родственника у того рука не поднимется, а на кого-нибудь другого – вполне.

Если бы Родька не получил тот укус, Тим позвал бы его, не раздумывая. Однако теперь приятелю восстанавливаться не один месяц. Данька скорее всего пойдет, но уводить пусть пока еще и неопытного, но врача – подвергать поселок ненужному риску: медицинский персонал, хоть и неквалифицированный, ценился на вес золота (глупое сравнение по нынешним временам, в которые былые сокровища потеряли свою ценность, но Тим к нему слишком привык). Хотя… отыщи они москвичей и наладь с ними контакт, Данька окажется незаменим. Кто же еще сможет разобраться в лекарственных препаратах, которые кровь из носу нужны в поселке? Корешки и листочки – вовсе не панацея от всех болезней, тем паче на самом деле неизвестно, не аукнется ли подобная медицина в будущем, через поколение-другое, например. Кто знает, вдруг попьет-попьет чаек какая-нибудь девица, а потом и родит очередного Витаса, который мужик, конечно, хороший и поадекватнее многих будет, но с причудами и шестипалый, не говоря о прочей внешности. Кроме Даньки, оставался Макс, но тот всегда был себе на уме, авантюры не жаловал и без особой нужды обычно не рисковал. Еще Женьку придется ввести в курс дела, иначе кто ж выпустит их из бункера в ночь глухую?

Имелся у Тима еще один очень хороший друг. К которому он, сказать честно, не знал как относиться: однозначно тепло и с уважением, но хотелось и большего. С детства Аленка носилась с ними по всему бункеру, забросив чисто девчачьи забавы и игры, откровенно зевая, когда ее втягивали в разговоры одноклассницы. В подростковом возрасте она не интересовалась, чем бы намазать лицо вместо ушедшей в небытие косметики, чтобы непременно понравиться всем лицам мужского пола вокруг. Вместо этого девушка по десять раз на дню преодолевала полосу препятствий и стреляла по мишеням из всего, что только способно выстрелить. Сейчас Аленка возглавляла одну из групп, патрулирующих поселок, исследующих ближние подступы к лесу и прикрывающих сбор растений у болота. Поговорить с ней можно было обо всем на свете, даже о вещах стыдных и мужчине якобы не полагающихся. Когда в шестнадцать лет Тим вдрызг разругался с дядькой, то предпочел плакать именно на хрупком девичьем плече, а не изливать душу друзьям. И в отличие от них, уже строивших «хитроумные» планы подвигов или побега, Аленка единственная нашла аргументы для «иди и помирись» и даже насоветовала много нужного. Порой казалось, она никого и ничего не боится. Однако точно так же, как Тим был уверен, что в любой момент пойдет с Аленкой в разведку и доверит прикрывать спину, он знал, что в Москву ее не позовет. Ведь Колодезов может оказаться прав насчет каннибалов, а то и кого похуже, да и по пути может приключиться всякое.

За дверью послышались осторожные шаги. Колодезов дожил до пятидесяти восьми лет и не имел ни малейших проблем со здоровьем, был он грузен и, можно сказать, монолитен – весь словно выточенный из камня, с тяжеленным взглядом грязно-серых глаз. Однако при этом перемещался он практически бесшумно и с легкостью, которой завидовали все, в том числе и Тим. Стараясь не слишком шуметь, парень поспешил добраться до «постели», которой служили ему старые ящики с кинутым поверх них спальным мешком. Успел вовремя, прикрыл глаза и постарался успокоить сбившееся дыхание.

Бункер был не настолько вместительным, как хотелось бы, и обеспечить отдельным жильем всех желающих не мог. В больших залах народ давно установил перегородки, а то и палатки: по одной на семью. Тим же всегда пользовался привилегированным положением родственника главы. В этом смысле спасибо следовало сказать Колодезову, обеспокоившемуся тем, чтобы у племянника наличествовал свой отдельный уголок, начиная с самого раннего детства. То ли дядька действительно заботился о благе последнего, то ли попросту делал как удобнее самому: обретающийся неподалеку Тим лишний раз не мозолил глаза.