Вторая атака тоже была отбита. Еще восемь танков и шесть бронетранспортеров задымили на поле перед высотой. Сумерки накрыли поле и отступивших в очередной раз немцев. Со стороны КП батальона то и дело стали взлетать осветительные ракеты. Не исключено, что немцы могут предпринять и ночную попытку овладеть высотой. Но ночь прошла спокойно. Высланные вперед дозоры боевого охранения тревоги не поднимали.
Блиндаж на второй линии обороны пополнился ранеными. Тела убитых относили назад, складывали в авиационные воронки. Железный ящик на столе у комбата наполнялся солдатскими книжками. В последнем бою погиб и старший политрук Васильев. В последнюю минуту он заменил убитого пулеметчика на фланге, когда рядом с пулеметной ячейкой уже не было живых бойцов. Под огнем врага он сумел добежать до пулемета и полчаса расстреливал подошедших близко к окопам немцев. И когда враг уже отступал, снаряд угодил точно в окоп. Изуродованный пулемет и тело мужественного политрука откопали бойцы.
Соколов собрал экипаж в блиндаже, когда стемнело. При свете масляной коптилки, которую соорудил Бабенко из использованной гильзы от снаряда, он смотрел в лица своих танкистов.
– У нас осталось мало снарядов, товарищи. Танк без боезапаса – уже не танк. На нем даже на таран не пойдешь, чтобы последним ударом брони уничтожить хоть еще один вражеский танк. У нас повреждена гусеница. Поэтому приказываю…
Лейтенант обвел взглядом танкистов. По глазам он понял, что все догадались о чем сейчас заговорит командир. Трудно решение, но неизбежное. Боевая машина не должна попасть в руки врага. Оружие должно или сражаться, убивать врага, или быть уничтожено.
– Последний снаряд должен быть выпущен во врага, последняя граната брошена в него. Последний, кто останется в живых, должен уничтожить «семерку», – Соколов поставил на стол бутылку с бензином. – Нужно только поджечь паклю на горлышке бутылки и разбить ее на воздухозаборнике двигателя. Все! Я хочу, чтобы все об этом помнили, товарищи.
– Даже если мы устоим до вечера и получим приказ отступить, – тихо сказал Бабенко, – «семерка» не сможет уйти.
– Мы обязаны это сделать, – так же тихо напомнил лейтенант и вышел из блиндажа.
На душе у него было муторно. Потери, потери. Продержаться еще день, может, они и выживут, но танк придется уничтожить. Да, им дадут другой, и они снова будут сражаться и бить врага, но «семерка»… Она стала им родной. С ней столько пройдено, на ней знаком каждый сварной шов, каждая царапина.
В блиндаже были слышны голоса. Алексей прислушался.
– А это лучше? – горячился Омаев. – Да и я к нему отношусь как к товарищу, как к боевому товарищу, который нам, может, не раз жизнь спасал. А лучше, если оставить боевого товарища врагу? Бросить его лучше? Чтобы его враг взял в плен живым.
– А ты смог бы добить раненого товарища? – тихо и веско спросил Логунов и после продолжительного молчания добавил: – Не надо, ребята, об этом думать и душу рвать. Иначе свихнетесь раньше времени. Это железо! Любить и ухаживать можно, содержать в порядке можно и нужно. Помнить и чтить память можно, но относиться как к человеку к танку, автомату, старым сапогам не надо. Я вам говорю как солдат, уже прошедший одну войну. Слишком большая тяжесть на душе копится. Не вынести ее. Знаете, для чего в армии уставы придуманы? Чтобы в трудную минуту человек ни о чем не думал, не ломал голову и сердце себе не рвал. А просто выполнял, то, что предписано. А когда придет время, сядем вместе вот так, как сейчас, и помянем «семерку», кружки поднимем за славного друга. Вот так и никак иначе!
– А сам-то ты так можешь? – спросил вдруг Бочкин.
Сержант не ответил, он поднялся и вышел из блиндажа в ночь. Подойдя к Соколову, он постоял за его спиной, потом спросил тихо, чтобы не услышал экипаж:
– Плохи наши дела, лейтенант? Совсем?
– Даже хуже, – так же тихо, не поворачиваясь, ответил Алексей.
Соколов открыл глаза. Как будто и не спал. Было еще темно, только над горизонтом угадывались светлые участки неба. Лейтенант смотрел в амбразуру блиндажа и не мог понять, что его разбудило. Но потом он снова услышал дробный гул откуда-то с запада. А потом еще. Где-то в нескольких километрах западнее били тяжелые орудия. Залп за залпом. Но когда в воздухе стал нарастать свистящий вибрирующий звук, он понял, что по высоте открыли огонь с закрытых позиций немецкие батареи.
– Экипаж, подъем! – закричал Алексей, хватая с гвоздя портупею с кобурой. – Тревога!
Танкисты вскакивали, хватали ремни и автоматы. Алексей кинулся к амбразуре и стал ждать. Все ближе, ближе. Вот сейчас… Логунов сразу догадался, что происходит, и велел всем лечь на пол.
– 170 миллиметров, не меньше, – успел сказать сержант, и в этот миг на высоту обрушились первые снаряды.
Земля вздрогнула, на голову с перекрытия блиндажа посыпалась земля. Взрывы проходили по окопам валами, не успели разлететься и рассеяться в воздухе клубы первых взрывов, как на несколько метров ближе землю раздирали огнем новые снаряды, потом еще ближе, еще… Казалось, что разрывы идут на тебя сплошной стеной. Еще ближе, еще!.. Прямо перед амбразурой блиндажа на землю упал ствол трехлинейки с примкнутым штыком. Стальной обломок был согнут чудовищной силой.
Алексей опустился на пол. Блиндаж шатался и скрипел бревнами, от близких разрывов усидеть на полу было невозможно, и Соколов лег вместе с остальными. Земляной утоптанный пол вздрагивал, подбрасывая лежащих на нем людей. Пыль лезла в нос, рот и глаза. Казалось, устоять перед этим ураганом невозможно. От страшной вибрации будут разваливаться блиндажи, осыпаться окопы. А разрывы все проходили и проходили волнами. Десятки разрывов за короткий промежуток времени перепахали все вокруг.
Счет времени потерялся абсолютно. Алексею начинало казаться, что они сидят в блиндаже уже несколько часов. Что весь мир вообще перестал существовать, а остался только их вздрагивающий блиндаж и шатающаяся земля под ногами. Вспышки разрывов били в амбразуру вместе с рыхлой землей, периодически на бревна перекрытия сверху что-то падало, иногда очень тяжелое.
– Дядь Вась, – где-то рядом простонал голос Бочкина, – я больше не могу. Стошнит…
– Нормально, Коля, нормально, – потонул в грохоте новой волны разрывов голос сержанта.
И снова плясала под животами лежащих людей земля, снова поднимались клубы пыли, снова шатались и скрипели бревна блиндажа и на голову сыпалась земля. Соколов не открывал глаза. Он пытался думать о чем-то отвлеченном, вспоминать родной Куйбышев, деревню своей бабушки, где прошло его детство. Но думать не получалось. Мозг зачем-то считал разрывы, он как будто цеплялся за действительность вокруг блиндажа, не хотел отрываться от нее.
«Сто двадцать восемь, сто тридцать… сто шестьдесят, сто восемьдесят два», – Алексей даже не смог бы объяснить, что он считает. Разрывы отдельных снарядов или разрывы общих залпов немецкой батареи, которые обрушивались на высоту. Он просто считал и тем занимал себя, не позволяя овладеть собой панике, животному страху. Пока мозг считает, он, человек, еще владеет разумом, еще ведет высокоорганизованное существование, не уподобляется червяку или лягушке. А когда перестанешь считать, то все, ты – мокрое место. Почему так казалось Соколову, он не понимал, да и не думал. Мозгу виднее, что надо делать, чтобы человек не впал в безумие.
Вдруг стало отчетливо слышно, как на настил блиндажа со стуком падают комья земли, какие-то обломки, несколько раз мелькнуло солнце, стал рассеиваться дым и облака поднятой взрывами пыли. Только теперь танкисты поняли, что обстрел прекратился. Прекратился, снаряды больше не падают, нет взрывов, и они все еще живы. Стали подниматься на ноги, держась друг за друга, откашливаясь и сплевывая густую слюну. Соколов вышел из блиндажа, шатаясь как пьяный, нечаянно сорвал с гвоздя брезент, заменявший дверь. Тряся головой и усиленно моргая, чтобы избавиться от тумана в глазах, он подошел к передней стенке окопа.
Увиденное повергло его в шок. Из-за леса уже выходили танки, много танков. Больше двадцати. Следом тащились бронетранспортеры, грузовики с пехотой. Их было тоже очень много, или это ему казалось так после обстрела. Нет, их действительно много.
– К бою, – хотел крикнуть Алексей, но из горла вырвался только хрип, и он снова зашелся в удушливом кашле.
Рядом уже командовал Логунов, застучали по броне сапоги сержанта и заряжающего. Что-то кричал в блиндаже Омаев, лязгая затвором пулемета. Соколов прошел мимо танка, поднялся по аппарели из окопа и встал в полный рост, приложив к глазам бинокль. Все правильно. Атакующая волна противника шла практически следом за волной разрывов. Еще бы пару минут выдержали немецкие командиры, и танки вообще подошли бы к подножию высоты незамеченными.
Лейтенант опустил бинокль и стал осматривать позиции батальона. Да, смысла немцам идти точно вслед за взрывами своих снарядов не было. От обороны не осталось почти ничего. Немцы устали ждать, у них срывалось наступление, срывались планы из-за этой упрямой высоты, которая вот уже столько дней никак не хотела сдаваться. Из-за этого упрямого русского батальона, который вот уже несколько дней не хотел умирать. Не помогли и дважды вызванные немецким командиром бомбардировщики. Высота продолжала держаться и стрелять. Немецкая дивизия несла потери. И тогда к высоте подтянули 170-мм гаубицы. С закрытых позиций батарея или две батареи перепахали всю высоту.
Алексей без ужаса, а уже как-то обреченно смотрел туда, где еще вчера были окопы, были ходы сообщений между линиями обороны, между блиндажами. Блиндажей не было, остались только расщепленные обломки бревен, повсюду валялся металл. Детали 45-мм пушек, минометов, ручные и станковые пулеметы, разбитые винтовки. Кое-где еще поднимались люди, земля шевелилась в тех местах, где заваленные, похороненные заживо еще пытались выбраться на воздух. Там, где располагался командный пункт батальона, что-то горело, сильно чадя. Да и их танковый окоп оказался сильно обвалившимся, наполовину засыпаны гусеницы, куда-то улетела маскировочная сетка.
Алексей посмотрел на наручные часы, но они безнадежно остановились. На них было еще пять утра. Солнце стояло над лесом. Значит, артподготовка длилась не меньше двух часов.
«А мы их сильно разозлили, – хмуро подумал Соколов. – И мы им еще покажем, что живы и что так просто им здесь не пройти. Сволочи, нигде по нашей земле вам не удастся идти как у себя дома!»
Где-то на склонах высоты начали стрелять. Хлестнул винтовочный выстрел, потом еще один и еще. Коротко стал бить чей-то ППШ. Потом заработал короткими очередями ручной пулемет. Резко и гулко стреляло противотанковое ружье. Даже два. Алексей улыбнулся. А он думал, что никого не осталось. Нет, мы вам еще покажем, что такое советский солдат!
– Логунов, слушайте приказ, – подключившись снова у люка механика-воителя к ТПУ, заговорил Соколов. – Бить по немецким танкам. Только по танкам! Других целей для вас нет. Останутся осколочные – бейте по гусеницам осколочными. Старайтесь повредить катки, разбить траки гусениц. С пехотой и бронетранспортерами есть кому воевать. Поняли меня?
– Понял, лейтенант, – сквозь лязг заряжаемого орудия послышался голос сержанта.
Алексей заглянул в блиндаж. Омаев уже стоял возле амбразуры с пулеметом, уже искал на поле цели, ждал приближения врага. Возле него топтался с серьезным лицом Бабенко. Алексей подошел к своим танкистам.
– Вот что, ребята, воевать совсем некому. Многие погибли. Так что, Руслан, справляйся пока сам. Вы, Бабенко, принесите ему из танка все пулеметные диски, которые там остались. Затем возьмите автомат и прикрывайте танк вот отсюда. Из ячейки возле блиндажа. Я займу позицию с другой стороны. И помните, ребята, последний из нас подожжет «семерку». Бутылка под моторным отсеком, на земле. Пока цела. Стреляйте без команды, но только экономьте боеприпасы.
Оставив ППШ Логунову, Алексей отдал один трофейный «шмайсер» Бабенко, второй взял себе. Вжавшись в землю и положив автомат перед собой, Соколов снова взял бинокль. К его большому изумлению, стреляла даже одна 45-мм пушка. Это было удивительно, но артиллеристы уже подбили два немецких танка. Слабенькая противоснарядная броня немецких «панцер-IV», а тем более «панцер-III» пробивалась нашими пушками почти с первого выстрела. И несколько противотанковых ружей, чудом уцелевших после артналета, тоже пробивали мощными специальными патронами броню, делая свое дело.
Звонко выстрелила «семерка». Алексей проследил, как пролетел трассер и воткнулся точно в моторный отсек немецкого танка. Тот сразу загорелся. «Так вот вам ставить на танки бензиновые двигатели», – мысленно усмехнулся Соколов.
Немцы стали стрелять в ответ, делая короткие остановки. Взрывы снова обрушились на позиции батальона, выбрасывая в небо фонтаны земли. «Семерка» выстрелила снова, и еще один танк не смог повернуть башню. Ее заклинило снарядом. Его добивали из «сорокапятки», а Логунов уже искал новую цель.
Немцы разворачивались, охватывая высоту подковой. Они уже подошли так близко, как не подходили еще никогда. Танки били из пушек почти в упор по пулеметным гнездам, не переставая стреляли пулеметы с лобовой брони, поливая окопы свинцом. Огоньки пулеметных очередей бились и над броневыми листами немецких бронетранспортеров. И все это хлестало и хлестало смертельным дождем по разрушенным позициям советских солдат. Вот уже и к окопам перед «семеркой» стали подходить немцы.
Впереди шла пехота. Немцы то поднимались, то падали, ища укрытия, но упорно шли перед танками, прикрывавшими их пулеметным и орудийным огнем. Омаев без промаха бил по немецкой цепи. Рядом стрелял уже и Бабенко, хотя стрелок из него был неважный. «Семерка» выстрелила несколько раз с очень короткими интервалами. Еще два немецких танка встали перед окопами. Еще один подбил кто-то из красноармейцев, бросив бутылку с горючей смесью. Она разлилась жидким огнем по моторному отсеку танка, а боец так и остался лежать на бруствере окопа.
Алексей поднял автомат и прицелился. Он стрелял короткими очередями, уловив, что при стрельбе длинными немецкий автомат сильно задирает вверх. Вокруг грохотало, взрывалось. Соколов уже не успевал смотреть, что делается на правом фланге обороны. Они с трудом удерживали немецкую пехоту на линии первых окопов.
Только теперь лейтенант понял, что там уже нет никого в живых, там только немцы. А танки переползают через воронки, через остатки окопов, поднимаются вверх, идут в сторону все еще стреляющей одинокой «семерки».
Несколько ударов о башню Соколов услышал. Рядом рвались осколочно-фугасные снаряды. Броню «тридцатьчетверки», как горохом, осыпало осколками немецких снарядов. Соколов стрелял и стрелял, меняя рожки. Потом понял, что их осталось всего два. Пулемет справа из блиндажа бил и бил, прижимая немцев к земле. Справа, на склоне чуть ниже блиндажа, Алексей увидел двоих немцев, которые ползли в мертвой зоне блиндажа с гранатами наготове. Они хотели заставить замолчать пулемет Омаева. Лейтенант повернул ствол автомата и первой же очередью свалил одного немца. Второй прижался к земле, поняв, что их обнаружили, и шустро начал отползать назад. Его застрелил красноармеец из трехлинейки. Он был ранен и полз в сторону единственного танка, единственного участка обороны, который еще держался. Но тут пулеметная очередь прошла по земле, взметывая фонтанчики, и через спину бойца. Красноармеец выгнулся и упал без движения. Винтовка покатилась по склону вниз и замерла возле головы убитого немца.
Снова взрывы, еще взрывы. Потом рядом с Соколовым появился Логунов со своим ППШ. Он кричал что-то на ухо командиру, но тот не слышал. Логунов положил ствол автомата на бруствер и стал стрелять короткими очередями то вправо, то влево. Около него прижался Коля Бочкин с немецким автоматом в руке. Но Логунов его почему-то отталкивал в сторону. Потом чудовищный взрыв взметнул в небо бревна, блиндаж развалился и осел в клубах пыли. Алексей бросился было туда, споткнулся о ноги Бабенко и упал. Сверху ударило так сильно, что он потерял сознание.
Дышать было нечем. Алексей задыхался и скреб ногтями землю, Потом он полз куда-то в темноте, потом на него снова что-то свалилось. Лейтенант перестал видеть и слышать. «Все, – билось и пульсировало в голове, – все, конец, я убит. Мы все погибли… «Семерка», мы не уничтожили «семерку»!»
Немецкие солдаты бродили по позициям погибшего батальона, пиная ногами каски, обломки оружия. Живые командиры, русские командирские планшеты, штабные карты или сейфы им не попадались. Солдаты перешучивались, что их артиллерия так все перепахала, что здесь можно сажать русскую картошку.
Несколько живых русских все же нашли. Грязные, в рваном обмундировании, они шатались и все время падали. Один из ефрейторов поднял было автомат, чтобы пристрелить этих несчастных, но обер-лейтенант крикнул, что всех пленных следует спустить вниз к дороге. Ефрейтор тихо выругался, подозвал двоих своих солдат и велел им гнать русских вниз, к дороге.
Внизу, возле танков, остановился бронеавтомобиль, из него вышел грузный оберст[4]. Они о чем-то поговорили с обер-лейтенантом и пошли торопливо вверх к одиноко стоявшему в окопе русскому танку.
– Это он? – спросил оберст, обходя русскую машину по брустверу осыпавшегося окопа.
– Да, он стрелял до последнего, пока у него не кончились боеприпасы. Мои солдаты лазили в него, там все цело. А вот это, – обер-лейтенант толкнул ногой бутылку с бензином, лежавшую в нескольких метрах от кормы танка, – нашли под моторным отсеком. Русские танкисты просто не успели поджечь свою машину. Смею заметить, что это мужественные люди и хорошие солдаты. Они хорошо понимают, что такое долг и присяга.
– Они все погибли?
– Не знаю, тут все в сплошных воронках.
– Здесь кто-то есть! – закричал фельдфебель и побежал к танку. – Осторожнее, все сюда, там могут быть живые русские.
– Давайте отойдем, – посоветовал обер-лейтенант.
Несколько солдат вместе с фельдфебелем засуетились у полузасыпанного окопа, где под рыхлой землей, обломками досок чувствовалось шевеление. Солдаты стали разгребать завалы.
Вот появилась фигура в черном комбинезоне. Русский кашлял и начал крутить головой. Его лицо и волосы были в земле и пыли. Пленного посадили у бруствера и стали вытаскивать второго, потом под обломками появился и третий. Он тоже дышал.
– Это танкисты, – уверенно заявил подполковник. – Я думаю, что это экипаж вот этого самого танка. Им повезло, что их просто оглушило и засыпало. Но должен быть и четвертый. В русских Т-34 экипаж состоит из четверых человек.
– Вам нужны эти танкисты? – спросил обер-лейтенант.
– Нет, мне нужен только танк. Хорошо, что вы смогли захватить целый русский танк. Я вызвал тягач, он вытащит его отсюда. А с танкистами решайте сами. Вы куда отправляете пленных русских?
О проекте
О подписке