– «Безумно» – отличное слово. Оно должно объяснять, почему ты преследуешь меня больше года?
– Подойти нелегко.
– Почему?
– Потому что я обычный. – Короткая пауза на твоих губах сразу нагревает воздух. – Таким не достаются эльфы. Это же не Дисней.
– Эльфы никому не достаются.
– Даже другим эльфам?
– Никому.
В кармане колода карт шуршит под пальцами. Перебирается. Успокаивает, словно четки.
– Иными словами, у тебя нет того, кому ты позволяешь себя раздевать?
Скупость мимики позволяет машинально приподнять брови.
Вот и дошли. Вот и ответы.
– У меня точно нет кого-то настолько похотливого.
– Несдержанная похоть – это когда одежду рвешь или не заботишься о том, чтобы ее снять. – У тебя поразительно простой тон. – Просто берешь и… трахаешь. А раздевать – это совсем не о сексе, это о доверии и отдаче.
– Значит, хочешь меня раздеть?
Что мне еще остается, кроме уточнений?
– Хочу, чтобы ты мне доверял и давался.
– И дальше что?
Что мне остается, кроме уточнений!
– А дальше будем стареть, само собой. Как положено.
Пытаюсь отвлечься на колючие проволоки гирлянд. И карликовые галактики на влажном асфальте.
– Ты долго придумывал все это?
Усмехаешься. И взгляд чуть вверх – к первому президенту. Чтобы помнить, что мы здесь не одни.
– Самое интересное, – плавно спускаешься ко мне обратно, – я не сказал ни слова из того, что придумывал для первого разговора с тобой.
– Какие там были варианты?
– Слепая надежда и фраза на случай, если ты строго по девушкам.
– И как она звучит?
– Очень глупо. «Ты не мог бы попробовать сделать для меня исключение?» – И поджимаешь губы, предотвращая улыбку. А глаза смеются. Над самим собой. И теперь вижу, что волнуются. – Еще я был готов предложить переодеваться в девчонку, когда мы будем наедине. Но это когда совсем отчаивался.
– И часто ты отчаивался?
– Всегда.
Я в галактическом болоте по щиколотки с тех самых пор, как ты начал сниться мне под сотнями лиц и полов, играя в прятки и придумывая мне испытания.
Я узнаю́ тебя в каждом сне. И, когда касаюсь плеча, догоняя, только тогда с тебя стекает краска, густой массой с лица, плеч и к ногам, стирает костюмированность, являет тебя самого. С немного крупным носом, глазами самой ожидаемой формы, волевой линией подбородка и антонимичными губами: слишком тонкой верхней, достаточно широкой нижней. С густотой черных волн и спрятанных бровей, широкими плечами, нелепой улыбкой и самым неприятным смехом из тех, которые мне доводилось слышать.
– У меня есть тот, кому я доверяю и даюсь.
Мой золотой парашют раскрывается вовремя. Но я все равно разбиваюсь о выражение твоего лица.
Ты смотришь, припечатывая. Дергаются брови, сводятся к переносице, а грудь набирает воздух медленно и показательно.
Это выглядит напряженно. Я не должен, но сжимаю руки в карманах, наблюдая. За тем, как ты выдыхаешь звучно, не сводя пристального взгляда.
– И ты уверен, что этот человек – твоя судьба? – Голос спокойный, как будто с выправкой военного. Но я вижу: в тебе тьма тонов и оттенков.
– Ты вроде не веришь в судьбу.
– Я сказал, мне неприятно думать, что мной манипулируют. Но, если нужно было бы выбрать кого-то одного, кому можно будет мной манипулировать, я б…
– …ты бы выбрал меня.
– Предсказуемо?
– Слишком много «бы».
И вопросов.
Что тебе нужно? О чем думаешь?
Кем кажется полуночник, слоняющийся в резиновых сапогах каждую ночь с часу до трех? Этот полуночник для тебя чуть больше, чем чудак с философско-психологического, имя которого многие уже забыли, слишком привыкнув к прозвищу?
Или все куда более пресно. Экзотический трофей, гипоманиакальный порыв?
Следи за рукой, Чон Чоннэ.
Ночью мир одиноко бессмертный, как я и весь мой род. Бессмертно одинокий, подобно моим вековым прогулкам. Так всегда было. С постоянством, к которому я привык.
А потом появился ты.
Вопреки моему желанию и железному упрямству, разделяешь меня на два, превращая в пять десятых.
Ты – это по-прежнему целая единица. Участник и завсегдатай всех прочих чисел. Полиаморный. Часть другого народа. Другой картины мира.
А у меня есть небо, и оно гремит, предвещая дождь и яркие штрихи белой краски. Оно пишет кистью. На языке моего народа.
Говорит, что я уже убит.
– Я открытая книга. – Ты же коротко вздыхаешь и совсем по-детски покачиваешься на носках. – Если не понравился со стороны, у меня вряд ли получится завоевать тебя вблизи.
– Завоевать. – Я хочу поморщиться. Это слово – вечная ассоциация походов, после которых я сам себя проклял. – Интересное ты выбрал слово.
– А как ты хотел. Эльфы же никому не достаются. Тут только воевать.
И не улыбаешься. Перестал качаться на носках, теперь смотришь и смотришь. Упрямый.
– Не нужно воевать, Чоннэ. Ты мне не нравишься.
И это правда.
– Ты же ничего обо мне не знаешь.
А это не совсем.
– А ты ничего не знаешь обо мне.
– Так расскажи.
– Тебе не понравятся мои истории.
– Тем лучше для тебя, правда же? – Неправда. – Ты же теперь больше не заговоришь со мной?
Неважно, что и где колется и шипит. Неважно.
Я согласно мотаю головой.
Ты молчишь. Как будто что-то в тебе назревает, вот-вот даст ростки.
– Разреши подходить и задавать по одному вопросу в день. – Вот что. – Всего один.
– Нет.
– Почему сразу нет?
Потому что наступит день, когда вопросы прекратятся. Я не хочу его ждать и все равно оказаться неготовым.
– Потому что ты мне не нравишься.
Надо уходить. Надо прошлепать по этим космическим лужам прочь от Джорджа Вашингтона и черничной куртки.
Прочь.
У тебя древесный одеколон. Со свежестью улиц и запахом ночи слишком ласкает мне кожу, но отвожу взгляд и делаю шаг.
Потом легче. Мне больше необязательно на тебя смотреть. Просто мимо, просто обратно. Просто ск…
А вот это нельзя. Касаться меня без разрешения.
Я пытаюсь потянуть на себя: отпусти, но ты держишь крепко поверх локтя. Мне не больно. Не там, где твои пальцы поверх моего плаща. Отпусти.
Отпусти.
– Отпусти.
– Итан. – Больше, чем чудак с факультета психологии и философии. – Я полтора года не сплю ночами, чтобы побыть с тобой.
Мы плечом к плечу. Я спиной к президенту, ты – лицом. Профилем.
Остальное – ко мне.
Чувствую твое дыхание. Жевал арбузную жвачку. Куда она потом делась? Выплюнул где-то на ходу.
Я так же не хочу.
– И столько же преследуешь меня до Хингама каждую пятницу.
Бито.
Выпускаешь руку и отводишь взгляд. Теперь ко мне профилем, лицом – к президенту. Глаза мерцают, запирают в кольце огни гирлянд и влажность ночи. Опускаются к мокрому асфальту.
Стушевался.
Действительно думал, я тебя не замечаю, не знаю, что ты всегда наблюдаешь? В тени, среди толпы и в частотах шума.
– Как давно ты об этом знаешь?
Тихо, но смиренно.
Я вижу: этого стыдишься. Есть основания.
– Давно.
Твои блестящие глаза поднимаются от земли и теперь выше, снова к фигуре Джорджа Вашингтона.
Я чувствую, а потом оборачиваюсь. Чуть вперед – и могу коснуться носом смуглой в сумерках щеки. Она, наверное, холодная. И теплая тоже.
Вблизи ресницы у тебя пышные, как елочные иголки, – острые, а брови густые, открытые стараниями ветра. Мягкие, наверное, если провести пальцем.
– Из-за этого отказываешь?
Изо рта пар, и я смотрю на губы. Чуть обветренные, мокрые от слюны.
– Из-за твоих преследований? – Выдыхаю тоже. Теплый поток толкает тебя в щеку, побуждает обернуться. Я могу найти свое отражение у тебя в зрачках. – Нет.
– Тебя это не пугает?
– Ты меня не пугаешь.
– Я пытался так не делать. – Твой взгляд медленно поднимается к моим бровям, цепляет козырек кепки, и только после – снова к своему зеркалу в моих глазах. – Правда.
– Но?
Слышу, как ты дышишь. Вижу, как смотришь. Иначе чем на чудака в странных татуировках, бродящего по футбольному полю и срывающегося на бег, оттолкнувшись от трамплина собственных мыслей.
– Но я начинаю скучать по тебе.
Качаю головой.
– Это красиво. – И снова отворачиваюсь к шоссе. – Но это чушь.
– Один вопрос в день.
– Я сказал: нет.
– Слабо́?
Голова поворачивается на возмущенных рефлексах. Глаза опять в плену вместе с отражением.
У тебя на губах легкая улыбка. И смотришь в меня так, что я в звездной луже уже не по щиколотки. По губы.
На которые ты не опускаешь взгляд. Держишь зрительным контактом намертво.
– Ты боишься, – сам удивляешься своим же словам. Как будто лампочка зажглась в тебе. Осенило, – что тоже можешь начать скучать по мне.
Есть банальный ответ-защита. «Не льсти себе». Но это как раз то, что тебе следует делать.
Потому что я уже.
– Неверно.
– Чем докажешь? – И, довольный собой, разворачиваешься ко мне грудью.
Все еще легко, но беззастенчиво улыбаешься. Побеждаешь.
Забыл, что, будь я другой породы, твои нездоровые преследования не вызвали бы ничего, кроме щекочущего страха и механической неприязни. Не будь я другой сути, другой расы, уже бежал бы от тебя прочь, едва завидев в тени́.
– Ответами.
Не улыбайся так. Я же могу убежать. Пока ты меня окончательно не утопил. Пока я еще могу передвигать ногами. Хоть и с трудом.
– Можно, начну сейчас?
Ты, третьекурсник, выглядишь сейчас как ребенок. Это не желтизна фонарей и не теплые апельсины гирлянд. Ты сам… светишься.
Ну, давай, моя погибель.
– Такой, на который я смогу ответить коротко.
– Почему? Ты замерз?
– Это и есть вопрос?
– Нет. – И так мотаешь головой, что волосы закрывают брови и застревают в лабиринте ресниц.
И стоишь. Смотришь.
Хитрый.
– Я не мерзну, – поддаюсь.
– Я думал, не мерзнут оборотни.
– Это вопрос?
– Нет. – Ты снова улыбаешься. – Когда у тебя день рождения? Вот мой вопрос.
– Это так важно?
– Определенно. В этот день я буду будить тебя поцелуями и выполнять все твои приказы.
– Не будешь.
А руки погнули пару карт. Карты никогда не лгут.
– Окей. – Со всем согласен, наглец. – Так когда ты родился?
Ну, лови. Ты сам начал с этого вопроса.
– Семнадцатого августа тысяча первого.
– Тысяча… первого? – Морщишься. Думаешь. Как тебе думается? – Типа, нашей эры?
Улыбаешься. Не понимаешь.
Твои непослушные волосы привлекают внимание: машинально бросаю взгляд на вновь открытый лоб.
– Я же сказал, – отмечаю, как меняется образ и даже форма лица, – тебе не понравятся мои истории.
Тебе перестану нравиться я. Все лопнет скользким мыльным пузырем. Потому что это в вашей природе. Людской.
Непостоянные, полиаморные, эмоционально нестабильные иллюзионисты, чьи фокусы я знаю наизусть. И каждый могу разоблачить.
Следи за рукой, Чон Чоннэ, которого все зовут Джей.
В конце спрошу,
где наперсток.
О проекте
О подписке