Но только вышла из автобуса в деревне, настроение стало портиться: сонные люди, темные кривые избы, обшелушившаяся зеленая краска на стене магазина, грязные уродливые дворняги, никого не охраняющие, неизвестно зачем живущие…
В основном молчали. Всем троим было ясно, что начни они что-нибудь обсуждать, вспоминать старое, и это закончится вспышкой, криком. Нечего было уже обсуждать, а вспоминать – слишком больно…
ожидать его сегодня хорошего. Не находил ничего. Но все же поднимался, натягивал одежду. И дальше тек напрасный, лишний, тяжелый день. Любое движение вызывало не то чтобы боль, а хуже – физическую тошноту. Ничего не хотелось, нет – не моглось – делать. Не моглось жить. «Вот это
Елтышевых история с колонками, конечно, мало волновала. Не до этого было. Вообще ни до чего… Спасались спиртом. Не допивались до бесчувствия, но и не давали себе протрезветь. Боялись.
Надел пальто, шапку, сунул ноги в растоптанные демисезонные ботинки. Выходя на улицу, подумал: «Ничего не оставил? – Перебрал в памяти. – Да нет, ничего важного».
Ладно, куплю.
– А ты давай, – Юрка хлопнул его по плечу, – рожай. Ты еще молодой, тебе можно. – Стал разливать остатки спирта. – Давайте-ка за детей! Всяко-разно, а они – главное.
– М-да, – вздох отца, – не поспоришь.