Нельзя сказать, что она плохо владела турецким языком. Торгуясь с уличными продавцами, она изъяснялась лучше, чем все ее подруги вместе взятые.
Может быть, она считала меня ребенком, а мои слова – бессмысленными? Тоже нет. Ведь когда она сама все же произносила несколько слов, они казались простыми и пресными по сравнению с тем, что говорил я.
Правда лежала на поверхности, но я не мог предположить, что в этой прекрасной головке, играющей всеми красками и обрамленной золотыми волосами (теперь бы сказали, в стиле Греты Гарбо), нет и намека на неземные тайны.
Марьянти сидела на корточках, подобрав подол юбки. Заметив меня, она на секунду поднимала голову, улыбалась, а затем вновь погружалась в работу.
В один из таких моментов она потеряла равновесие и упала назад, так что ноги задрались кверху. Я сразу же схватил ее за руки, чтобы поднять, и постарался казаться взволнованным.
Приключись такое с другой девушкой, Марьянти еще неделю потешалась бы над этим. Но теперь она только сказала: «Все в порядке, мне не больно» – и, стряхнув пыль с юбки, продолжила свое занятие.
Солнце освещало голову Марьянти, каждый волосок переливался, лицо играло яркими красками, а кожа, под которой проступали тонкие нити сосудов, казалась прозрачной. Луч скользил по прохладной ткани блузки, мягко облегающей выпуклости тела, стекая по спине и груди; невидимый пушок на коже вспыхивал огоньками, придавая коже муаровый блеск.
Вероятно, даже будущему мужу Марьянти не удастся увидеть ее так красиво освещенной и в таких деталях. Но как долго можно глядеть на человека, который иссушает твои самые восторженные слова, подобно ветру пустыни, и сам при этом молчит? По этой причине я оставался рядом с ней ровно столько времени, сколько требуется, чтобы проверить, как начищены вилки и ложки, а затем был вынужден развернуться и уйти. Но должен сказать, что это было не такой большой потерей для меня, как я тогда воображал.
Да, Марьянти была красива. Истинные знатоки красоты подняли бы на смех того, кто не согласился бы с этим. Но, увы, хотя я искренне верил, что такая девушка должна нравиться и даже покорять сердца, мысли о ней не заставляли кровь играть, не будоражили нервы. Что касается растрепанной, остроносой Рины, которая сейчас наверху распевала песни и иногда подходила к окну с утюгом в руке, тут все было по-другому. Возможно, именно поэтому группу гладильщиц, в которую вошли она и Еленица, я оставил напоследок. Я поднимался по лестнице не быстрее и не медленнее, чем шел до этого, но теперь я ступал иначе, и даже тембр моего свиста изменился. Рина, в противоположность бесчувственной Марьянти, была все время начеку и постоянно кокетничала. Поняв, что я иду, она быстрым движением руки пригладила волосы, привела в порядок лицо и платье. Однажды я увидел, как она расстегивает пуговицу на груди. Но она сразу догадалась, что жест не остался незамеченным, и застегнула пуговицу назад.
Наблюдать за работой Рины и Еленицы было приятно. Но, как назло, не прошло и двух минут, как появилась Стематула. Она запыхалась, взбегая по лестнице, и сразу же встала над нами, как надсмотрщик. Не умолкая ни на минуту, она, словно злая мачеха, обрушилась с бранью на девушек, испортив нам настроение.
Мы с Риной странным образом поняли друг друга. Когда Стематула отворачивалась, Рина делала мне многозначительные знаки, высовывала язык и насмехалась над подругой. К тому же попытка Стематулы вмешаться в чужие дела не увенчалась успехом: через несколько минут снизу раздался голос тетушки Варвары:
– Стематула… Куда ты опять пропала, Стематула?..
Стематула раздраженно повела плечами и не отозвалась.
– Я из сил выбилась, тружусь на кухне, уже от усталости падаю… Я что, никогда не отдохну?
Через некоторое время тетушка пришла в ярость:
– Негодница Стематула… Ты что, под землю провалилась? Сковорода горит!
Девушка начала умолять меня:
– Кемаль-бей, прошу вас, скажите: «Я послал Стематулу к бакалейщику».
Но тут Рина, сделав вид, что не слышит, совершила подлость и, опережая меня, закричала:
– Мадемуазель, Стематула здесь!.. Вы хотите ее видеть? Сейчас придет.
У Стематулы побелело лицо, глаза полезли на лоб. Если бы не мое присутствие, она, несомненно, накинулась бы на Рину, словно бешеный петух, и разорвала бы ее на части.
Она несколько раз сглотнула, собираясь сказать колкость, а потом, опустив голову, начала спускаться вниз, ни на кого не глядя.
На этом инцидент был бы исчерпан, но на середине лестницы Стематула быстро обернулась и увидела, как Рина копирует ее движения.
Тут я испугался. Стематула могла проявить характер во всей красе и поднять страшный крик. Но она не стала этого делать. Поднявшись на несколько ступеней, она подбоченилась и медленно, выговаривая каждое слово, сказала Рине что-то по-гречески. Затем, словно уняв свое раздражение, она с радостным и довольным выражением лица вприпрыжку спустилась по лестнице.
Девушки невольно закрыли лица руками. Я понял, что произошло что-то из ряда вон выходящее, поэтому предпочел сбежать в свою комнату и запереть дверь.
Через некоторое время я услышал, как кто-то плачет. Я приоткрыл дверь и увидел Рину. Она уронила голову на стол, закрылась руками и содрогалась от рыданий. Еленица, склонившись, гладила ее волосы и лоб и что-то тихонько говорила.
Необходимо было вмешаться. Я подошел к девушкам и спросил:
– Что случилось, Рина?
Еленица говорила по-турецки хуже всех, но после небольшого колебания произнесла:
– То, что Стематула сказала, очень плохо, очень стыдно, Стематула плохая девушка…
Похоже, дело принимало серьезный оборот. Я понял, что надо положить этому конец, и приказал:
– Ну-ка, Еленица… сходи вниз… и позови ко мне Стематулу…
Еленица страшно испугалась и принялась умолять:
– Не надо, Кемаль-бей… Вы хотите что-то сказать Стематуле… А она когда сердится… так страшно кричит… Прошу вас, Кемаль-бей…
Я настаивал:
– Не бойся, Еленица… Я ничего дурного ей сказать не хочу… Приведи ее непременно…
Мой вид придал Еленице уверенности. Она спустилась вниз, вызвала Стематулу во двор, и они начали что-то тихо обсуждать.
Рина все еще плакала навзрыд. Я подошел к ней:
– Ну что ты как ребенок, Рина! – сказал я. – Неприлично себя так вести. Ты дразнила Стематулу… а она тебе ответила. Я не понял, что она сказала, но, очевидно, что-то непристойное… А ну-ка, подними голову…
Я склонился над ней, как до меня Еленица. Но когда я коснулся ее волос, нас обоих словно ударило электрическим током. Меня охватил жар, какой бывает при сильном гневе, я схватил Рину за уши, силой приподнял ее голову и развернул лицом к себе.
Нужные слова не приходили в голову:
– Взрослая девушка, считай невеста… Тебе не стыдно?
Я почти угрожал.
Ее заплаканное лицо было в полном беспорядке. Губы распухли, мокрые щеки и нос расплылись, на лбу обозначились две красных полосы от стыка столешниц. Я чувствовал, как ее уши горят в моих руках. Она не сопротивлялась, не вырывалась, только утирала нос платком.
Продолжая говорить что-то не связанное с причиной гнева, вроде «если будешь так плакать, никто не возьмет тебя в жены и любить не будет», я взял полотенце и принялся грубо, небрежно вытирать щеки, нос, рот и подбородок Рины.
Со двора слышались приглушенные, взволнованные голоса Стематулы и Еленицы, которые перебивали друг друга. Они вряд ли поняли, что происходит у нас с Риной.
Она немного успокоилась и уже не нуждалась в утешении, но не убирала мои ладони от своих щек.
– Я лучше пойду, Кемаль-бей, – говорила она.
– Я не стану удерживать тебя силой, иди, если хочешь… Но это неправильно.
Она непокорно откинула голову назад и приникла к моей груди, почти что упав в мои объятия.
Полагаю, нет, просто уверен: в тот день мы обязательно наломали бы дров. Но тут послышались шаги Стематулы и Еленицы, которые наконец-то пришли к согласию. Я быстро отпустил Рину, отступил на несколько шагов назад и с серьезным выражением лица остановился в ожидании.
Стематула была расстроена и казалась напуганной. Вероятно, она ожидала от меня упреков и боялась, что ее прогонят.
С серьезностью судьи, готового обвинить обеих, я приступил к делу:
– Как вам не стыдно… Взрослые барышни, а дуетесь друг на друга, точно дети… Одна дразнит другую, та отвечает обидными словами… Я не понял, что сказала Стематула, но по всему ясно, какое-то оскорбление, гадость… Такая нелепая ссора, я даже не знаю, что сказать. Мне жаль вас.
Я и правда не знал, что сказать. Примирение началось успешно, но завершить его никак не удавалось.
– Обе ждите меня здесь, – сказал я жестким, приказным тоном и быстро удалился в свою комнату.
Перерывая шкаф в поисках необходимого, я то и дело прислушивался к тому, что происходит снаружи.
Но из прихожей не доносилось ни звука. Девушки, вероятно, со страхом и любопытством ждали моего решения.
Придав лицу серьезное, но все же гораздо более приятное выражение, я вновь открыл дверь, держа в руках несколько безделушек.
– Все три, подойдите-ка к этому столу. Что вы стоите, словно не поняли?
Со страхом, опустив глаза, девушки подошли к столу. Я положил по шелковому платку перед Риной и Стематулой, а перед Еленицей поставил бутылочку с одеколоном.
– Это подарки в честь вашего примирения. Возьмите их и немедленно помиритесь, чтобы я видел…
Движущей силой нищего церковного квартала была страсть к вещам, ничего сильнее не существовало. Все, вплоть до ребятишек, играющих на улице, тряслись над своим добром, даже самой ненужной мелочью вроде грошового албанского перочинного ножа или жестяной банки. Иногда в квартале происходили ссоры и драки, и причиной этого почти всегда становилось имущество.
Порой из какой-нибудь лачуги доносились истошные вопли и стоны.
Через некоторое время становилось известно, что какая-нибудь девушка из тех, что по вечерам прогуливаются рука об руку на площади, вскоре отправится в село или окажется навеки заперта в жалкой лачуге или лавчонке. А все потому, что бедняжку обманули: она польстилась на три аршина ткани или туфли с блестящими пряжками.
По наивности я полагал, что нашел гениальный способ примирения. Общая ценность этих вещей не превышала одного блестящего меджидие, но для трех бедных девушек они имели огромную ценность.
Рина и Стематула сложат свои шелковые платки и, поглаживая, запрут их в глубине сундуков, чтобы вынимать лишь по случаю большого церковного праздника или в день свадьбы.
Еленица много месяцев, а может и лет, будет расходовать одеколон по капельке, а потом обернет бутылочку из искусственного хрусталя лентами и поставит у зеркала как украшение.
Стематула и Рина продолжали хмуриться, но украдкой внимательно разглядывали вещицы на столе.
Я топнул ногой, словно наследный принц, который не желает уступать одалискам-черкешенкам:
– Ну же, чего вы ждете?
Девушки, опасаясь, что я заберу подарки, сделали движение вперед, но поняли, что таких намерений у меня нет, и вернулись на прежние места.
Еленица начинала сердиться. В случае если примирение не состоится, она оказывалась в самом невыгодном положении. Приятным, убеждающим голосом она обратилась к подругам по-гречески.
Рина исподтишка глядела в зеркало тетушки Варвары, поправляла волосы и мятый воротник платья. Ее лицо постепенно смягчалось.
Но Стематула с животным упрямством продолжала смотреть прямо перед собой, блистая черными глазами из-под насупленных бровей. Стало ясно, что любезное примирение невозможно. Грубо схватив Стематулу и Рину за руки, я пододвинул их друг к другу и приказал:
– Смотрите, я последний раз говорю. Или вы помиритесь, или обе уходите, и больше я вам и слова не скажу.
Тут Еленица перешла к более энергичным действиям:
– Ну давайте… стыдно, очень стыдно. Кемаль-бей просит.
Спорщицы, опустив головы, недовольно протянули друг другу руки.
– Не пойдет, очень холодное примирение, – сказал я со смехом, – обнимитесь и поцелуйтесь.
Проворным движением я приблизил девушек друг к другу, и теперь они стояли голова к голове, точно два бодающихся барана.
Стематула с видом мятежника извернулась и обнажила зубы, точно собираясь укусить. Рина ударилась острым носом о щеку подруги и вдруг, скосив глаз в мою сторону, поцеловала Стематулу в губы.
Ссора завершилась примирением. Прижимая обеими руками бутылочку одеколона к груди, Еленица тихо задала волновавший ее вопрос:
– Они поссорились, помирились – но я, за что одеколон?
Еленица не обладала привлекательностью Марьянти и была крупнее всех подруг, при этом ее лицо сохранило детские черты. Она всему радовалась. Когда она смеялась, что случалось довольно часто, на ее подбородке появлялась ямочка, а маленькие глазки влажно блестели, словно капли света, затерявшиеся между круглыми щеками и слегка припухшими веками.
Я тронул ямочку на ее подбородке мизинцем и сказал: «Ты poli omorfo peyda[29]… Ты никогда не ссоришься», после чего вприпрыжку сбежал вниз по лестнице.
На кухне тетушка Варвара раздувала огонь в жаровне:
– Мерзкая Стематула, куда ты провалилась? – сказала она, стоя ко мне спиной, и добавила совершенно непристойное ругательство.
Повернувшись, она увидела меня, удивилась и страшно смутилась. Хорошо, что тетушка не держала в руках сковородку, иначе она бы ее выронила.
Бедняжка много месяцев не могла забыть, как опозорилась. Всякий раз, когда мы болтали наедине и я вдруг улыбался, она тут же замолкала, полагая, что я вспомнил о том происшествии, отводила глаза, а на ее носу проступало красное пятнышко.
О проекте
О подписке