Помню, когда мне было лет семь, я впервые услышал чудно́е слово «антресоль» и решил, что это либо соленая рыба вроде анчоусов, либо разновидность мясной котлеты, как антрекот.
– Разбери уже, наконец, свою антресоль! – сказала однажды мама, обращаясь к папе (к настоящему папе), и тогда выяснилось, что «антресоль» – это самый обычный встроенный шкаф над входной дверью, чему я невероятно удивился. По-моему, такое название к шкафу никак не подходило. А, может быть, я в тот момент просто есть хотел, поэтому думал о рыбе и котлетах.
Отправившись взглянуть на «антресоль», я вышел в коридор и застал маму стоящей на стремянке у этого шкафа. С сердитым видом она пыталась вытащить что-то из массы вещей, заполняющих всё пространство между распахнутыми настежь дверцами.
– Что ты там потеряла? – из комнаты проворно вынырнул встревоженный папа.
– Что надо! – недовольно ответила она. – Тут и мои вещи есть.
– А что они делают в моей антресоли? – Папа остановился рядом с пошатывающейся стремянкой и, задрав голову, стал следить за мамиными действиями.
– Развел бардак! – воскликнула мама, дёргая к себе нечто, застрявшее в плотной куче непонятных предметов.
– Слезай. Скажи, что ты там потеряла, и я сам достану. – По голосу папы я понял, что это не просьба.
– Достанет он! И так уже достал! Сколько учу тебя аккуратности, всё бесполезно!
От маминых стараний стремянка угрожающе раскачивалась, и папа придержал её.
– Слезай! – повторил он требовательно и добавил с нажимом: – Никогда не складывай в мою антресоль свои вещи!
– Ну, давай, ещё подели весь дом на «твоё» и «моё»! – Мама фыркнула и дёрнула сильнее.
– Так это же ты начала! – удивлённо воскликнул папа.
И тут произошел обвал.
После очередного маминого рывка застрявший предмет выскочил из общей массы, а вслед за ним вниз градом посыпалось все содержимое «антресоли». На полу образовалась бесформенная куча, от которой в стороны покатились, подскакивая, пластмассовые шары разных цветов и размеров, а к моим ногам прилетела подзорная труба.
– Модель вселенной! Ты сломала её! – Папа схватился за голову.
Мамин взгляд скользнул вдоль коридора, оценивая масштабы погрома, и вновь устремился в недра «антресоли».
– Это что еще за каменюка? – Мама потянула к себе нечто, похожее на полупрозрачный многогранный кристалл прямоугольной формы размером со средний цветочный горшок.
– Ну, вот что ты натворила! – продолжал причитать папа, собирая шары и складывая их в общую кучу рядом со стремянкой. Заметив, что мама все ещё возится в шкафу и не собирается спускаться вниз, он подхватил её за ноги, снял с лестницы и поставил на пол, а потом ловко выхватил кристалл у неё из рук.
– Что это за камень? – Мама попыталась забрать кристалл обратно, но папа увернулся.
– Не камень, а светильник… Просто ночная лампа.
– Правда? – удивилась мама. – Очень даже симпатичная лампа. Неплохо будет смотреться у нас в спальне.
– Она сломана! – гневно вскричал папа.
– А что ты на меня орешь? Как будто это я её сломала! – обиделась мама.
– Ты и без этого много чего тут переломала!
Родители ещё долго ссорились, потом всё-таки помирились и начали вместе наводить порядок, а я завороженно смотрел на лампу, оставленную папой на обувной тумбе, вернее, на розоватый кристалл, из которого состоял её корпус. Мне казалось, что в нём точно было что-то волшебное. Кристалл притягивал меня, и я, не в силах бороться с искушением, незаметно взял лампу и скрылся в своей комнате. Мои пальцы нащупали на её поверхности крошечный пластиковый рычажок и надавили на него. Раздался щелчок, и кристалл вспыхнул, озарив всё вокруг тёплым светом, таким ярким, что белый день за окном мгновенно потускнел. Глазам стало больно, и я, испугавшись, что ослепну, вернул тумблер в первоначальное положение. Свет погас, но не мгновенно, а плавно, словно яркость постепенно убавили до нуля. Моё дыхание сбилось от накатившего восторга: я был уверен в том, что видел волшебство.
Не знаю, сколько я так простоял в обнимку с кристаллом. Опомнился, когда в комнату заглянул папа, увидел у меня в руках свою лампу и сразу же отобрал со словами: «А ну-ка верни! Всё-таки это тебе не игрушка!» Я так и не осмелился спросить, почему он соврал, что лампа сломана. Этот незаданный вопрос мучил меня целых три года, и когда я узнал ответ на него, то почти не удивился, хотя любому другому человеку это показалось бы совершенно невероятным.
Тайна волшебной лампы открылась мне в тот же вечер, когда мы с отцом вернулись с Космического холма после первого совместного выхода в космос. Мою голову распирало от шокирующей информации, поэтому, когда отец извлёк кристалл из укромного места под шкафом, куда перепрятал его после случая с «антресолью», и назвал оружием против «ничтожеств», у меня не возникло никаких сомнений в том, что это правда. Выяснилось, что полупрозрачный камень, излучающий волшебный свет, имел неземное происхождение.
– Его название – арктурИ́н, и встречается он только у нас на Арктурии, – рассказывал отец.
– Арктури́н? – повторил я, и, чтобы легче было запомнить, подыскал похожее слово. – Арктури́н – аквамари́н!
Отец продолжал говорить:
– Этот камень может удерживать в себе энергию Арктура, нашего солнца. Структура арктури́на улавливает и впитывает звёздный свет, как губка, накапливая в огромном количестве. Чтобы заставить камень засиять, арктуриане воздействуют на него силой мысли, точно так же, как пользуются ей для полетов в космос. Но для удобства я встроил в полость камня обычную электрическую лампочку и батарейки, так арктурин загорается быстрее: щёлкая выключателем, ты ожидаешь, что лампочка загорится, и это ожидание достаточно сильное для того, чтобы зажечь весь арктурин. Точно так же он и выключается. Сила мысли начинается с уверенности, понимаешь? Я вполне мог бы обойтись без лампочки, но тут кроется одна хитрость: таким образом я ещё и замаскировал арктури́н под светильник, ведь мама и так ругает меня, что я храню всякий хлам. Бесполезный, по ее мнению, предмет она и выбросить может, а светильник – это все-таки нужная вещь.
Послышался щелчок тумблера. Ослепительное сияние хлынуло на нас резкой вспышкой и тотчас исчезло вместе с новым щелчком: отец выключил лампу и произнес:
– Нельзя светить впустую. Запасы звёздного света в арктури́не не бесконечны, они могут иссякнуть, и если это произойдет в процессе нейтрализации «ничтожества», то защитник поплатится жизнью.
Голос отца звучал очень серьезно, даже тревожно, и мне стало страшно: я вдруг чётко осознал, что космические ничтожества – это реальные убийцы, а не монстры вроде тех, что населяют компьютерные игры и фантастические блокбастеры. И от того, что оружием против них была не лазерная пушка, а камень, замаскированный под обычный светильник, они не казались менее опасными. Мне хотелось узнать, как действует это оружие, и я спросил об этом отца. Он принялся объяснять:
– «Ничтожества» поглощают и расщепляют всё подряд, в том числе и свет, поэтому они не отбрасывают тени в солнечный день. Но свет Арктура отличается особой силой, способной внедриться в «ничтожество» и отразиться от него. Отражаясь, свет забирает с собой поглощённые космическим паразитом частицы и разрушает его тело до полного исчезновения. В то же время освободившиеся частицы под воздействием звёздного света наполняются энергией и становятся тем, чем были прежде.
Я беспомощно потряс головой, тщетно пытаясь постичь смысл услышанного.
– Ничего не понял? – догадался отец. – Проще говоря, всё, съеденное и переваренное «ничтожеством», после его гибели воссоздается заново и возвращается к жизни, если было живым. А живое – это любимая пища паразитов, хотя они всеядны и могут есть даже камни, так же, как и чёрная дыра. Но их привлекает энергия, которая делает неживое живым, и в первую очередь они нападают на взрослых людей. Дети и подростки для них, как зеленые яблоки для садового червя, который поражает в первую очередь самые спелые плоды, но, в конце концов, добирается и до незрелых. Проглотив человека, «ничтожества» получают доступ ко всей информации, содержащейся в его мозге, поэтому могут притвориться им и начать жить его жизнью. Так они незаметно внедряются в города и постепенно захватывают планету целиком.
– Это значит, что ничтожество может притвориться даже… нашей мамой? – прошептал я, холодея от ужаса. – И мы даже не узнаем об этом?!
– Не узнали бы, если бы не обладали особым зрением, – ответил отец. – Для этого и нужны защитники, которые способны разглядеть врага.
– А если врагов окажется слишком много? Или они будут так далеко, что защитник не сможет их увидеть?
– Для этого и существуют зоны, закрепленные за каждым защитником. Свет одного арктури́на способен притянуть к себе всех ничтожеств, поселившихся в этой зоне, и нейтрализовать их. Но в том случае, если ничтожеств окажется слишком много, а такое может произойти, если упустить момент и дать им окрепнуть, тогда камень не сможет с ними справиться, и случится страшная трагедия. Поэтому защитники внимательно следят за всеми признаками, сопровождающими появление паразитов. Главный признак – низкие тучи, которыми «ничтожества» прикрываются от солнечного света. И, хотя не всякий свет для них губителен, они не переносят его и создают над собой защиту. Такие тучи перемещаются вслед за ними, но внешне почти не отличаются от обычных дождевых туч. В пасмурный день их особенно трудно определить, но, если присмотреться, то можно заметить тёмные пятна, движущиеся отдельно от основной воздушной массы. Тогда защитник должен уйти в безлюдное место и зажечь арктури́н, но каждый раз он рискует своей жизнью, потому что не знает, хватит ли звёздного света, накопленного в камне, для нейтрализации всех паразитов. Если нет – они одолеют его и переварят в ничто. После этого зона, где погиб защитник, тоже погибнет, а ничтожества нападут на другую зону, и будет их уже так много, что арктури́н другого защитника тоже может не справиться. Тогда начнется цепная реакция, которая приведет к гибели всей планеты. Сожрав на ней все живое, «ничтожества» разорвут ее на части – к тому времени они станут достаточно сильны для этого, и очередной поток метеоритов полетит к Ничто, чтобы исчезнуть там навсегда. Какая-то часть обломков, кишащих «ничтожествами», рассеется в космосе и однажды осядет на других планетах, где все повторится с начала.
О проекте
О подписке