заработная плата заставляет его ютиться по вонючим и многолюдным квартирам, где не только читать, но и мыслей-то собрать с трудом можно, питаться скудной пищей и т. п.» В 1899 году было проведен
день: «…В этом году было выпито все, кроме Москвы-реки, которая избегла злой участи, благодаря только тому обстоятельству, что она замерзла. В и прочих злачных местах выпито было столько, что дрожали стекла, а в «Эрмитаже», где каждое 12 января, пользуясь подшефейным состоянием обедающих, кормят завалящей чепухой и трупным ядом, происходило целое землетрясение. Пианино и рояли трещали, оркестры не умол
декадентство точно так же не дало ничего нового, глубокого и высокого по содержанию, но так же ничего характерного и изящного по форме»[252]. М. Михайлов в журнале «Искусство строительное и декоративное» обвинил новый стиль в оторванности от российских реалий: «У нас, в России, он еще переживает полосу заимствования, пошлого кривляния и полной обособленности от народного и характерно русского»
Когда Шехтель получил заказ от промышленника Степана Рябушинского, ему был сорок один год, а заказчику – всего лишь 26 лет. Архитектор работал с упоением, мог несколько суток не выходить из кабинета и изливался в письме к Чехову: «Работаю я очень много, впрочем, одно это меня и удовлетворяет и делает счастливым: я уверен, что без работы я был бы никуда не годен – как часы, не заводимые аккуратно и постоянно»[250]. Лилии и орхидеи на фасаде тоже принадлежат руке Федора Осиповича. Говорят, Шехтель мог часами бродить по цветочному рынку и выбирать подходящие растения. Зодчий помещал их в высокую вазу, подбирал подходящее освещение, экспериментировал с лампами и начинал рисовать.