СССР, г. Николаев.
За 33 года до проповеди.
В восьмидесятых так жили многие, а значит, такая жизнь была вполне обычной для того поколения. Мария родилась в Украине, в городе Николаеве – большом промышленном центре кораблестроения некогда огромной, но малолюбимой страны.
Свое появление на свет она подтвердила надрывным плачем, разлетевшимся среди ночи на весь родильный дом и отчего-то вызвавшем у тех, кто его услышал, чувство жалости.
У первого крика новорожденного есть вполне физиологическое объяснение. Каждый родившийся человек обязательно кричит, но врачи умалчивают о том, что только по первому крику можно распознать, какая жизнь ждет ребенка, потому что он еще помнит свою судьбу. По интонации можно уловить настроение ребенка и узнать, доволен младенец своим появлением на этот свет или нет.
Мария закричала не сразу. Акушерке пришлось несколько раз шлепнуть ее по сизой попе, и только после такого «массажа» как бы нехотя, набрав воздух и впервые расправляя свои легкие, девочка закричала. Ее крик был похож на громкие стонущие рыдания, и акушерка, испугавшись за дитя, быстро обернула новорожденную пеленкой и приложила к материнской груди. Как только девочка почувствовала тепло, а вместе с ним любовь и желанность этого мира, она перестала хныкать, успокоилась, порозовела и, посасывая молозиво, согласилась с тем, что жить все-таки придется.
Первые чувства не обманули. С самого рождения родители, бабушки и дедушки окутали ее заботой и любовью, а любовь к ней была сильной, поскольку первенцам достается право превращать собственных родителей в маму и папу и те гордятся своим новым положением до тех пор, пока не привыкнут. Учитывая то, что девочка родилась в семье, состоящей из представителей двух разных народов, каждый из которых славится своим любвеобильным отношением к детям, можно представить, сколько нежных чувств нахлынуло на ребенка с самого рождения.
Маленькая Мария была плодом страстной любви кавказца и украинки. Ее мать познакомилась с отцом-армянином в Сибири, куда в восьмидесятые во время летних каникул съезжались на заработки студенты со всего Союза.
В городе Сургуте находилось предприятие, которое занималось обслуживанием теплосетей и носило не совсем понятную аббревиатуру «ПОК и ТС». В тот сезон стройотрядовского движения эта фирма приняла сразу три студенческие бригады: из Николаевского кораблестроительного института, впоследствии получившего статус университета, Тюменского государственного института искусств и культуры, который потом превратился в академию, и Армянского государственного института физической культуры, до сих пор так и называемого.
Тюменские студенты, вероятно, потому что готовились стать носителями искусства и культуры, а может, вследствие того, что были практически местными, получили льготные наряды. Им досталась легкая и денежная работа: разрисовывать бетонные заборы образами улыбающихся, довольных советских рабочих, лозунгами о счастливом будущем и показателями успешной работы самого «ПОК и ТС». Николаевский отряд представлял будущих инженеров-кораблестроителей и наполовину состоял из девушек – их поставили на штукатурку, а вот армянам не повезло: спортсмены обворачивали трубы теплосетей едкой стекловатой и смолянистым рубероидом, утепляя и готовя их к предстоящей суровой сибирской зиме.
Какие бы ни были времена, каждый человек ностальгически вспоминает те годы, которые выпали на его юность. А времена те были ни то ни се и назывались застоем. В восьмидесятые годы в Сибири масло и молоко свободно не продавали, такие продукты были дефицитом. Мясо студентам выдавали по карточкам, а за то самое мясо почему-то принимали замороженные ножки американских кур, японские рыбные брикеты и советские консервы, где вместо мяса находилась гречневая каша.
Студенты не наедались досыта, однако дефицит – не голод, а молодость брала свое. Несмотря на застой экономики, молодежь Союза все же находила время и поводы для развлечений и веселья.
В летнюю пору в Сургуте вечера в привычном понимании не наступают и ночами там так же светло, как днем. Поэтому, когда после работы студенты собирались возле недостроенных мастерских и, установив наскоро сбитые лавки, устраивали посиделки и танцы прямо на вязком для ног песке, было светло, как днем.
Молодость – это музыка, и ни один студенческий строительный отряд не мог существовать без пары-тройки гитар. Так было и в Сургуте, но еще, к всеобщему удивлению, кто-то притащил к лавкам старое пианино. Откуда взялся этот громоздкий инструмент, никто не знал, но в среде представителей культуры нашелся неплохой пианист. Он настроил пианино, наскоро сыгрался с гитаристами, плюс пару весельчаков, отбивающих ритм на ведрах и банках, – и образовался музыкальный бенд, который развлекал молодежь вполне приличным исполнением популярных в то время мелодий.
На таких вечеринках и приметили друг друга будущие мама и папа Марии. Вернее, вначале молодой чернявый армянин обратил внимание на девушку с длинной косой шоколадного цвета, подошедшую с подругами на звуки Yesterday. В одну секунду, кроме нее, он больше никого не видел. Это была любовь с первого взгляда, та, которая приходит неожиданно и парализует человека, делая его мучительно счастливым. Молодые мужчины, особенно сильные и уверенные в себе, в такие минуты испытывают оцепенение. Их поражает внезапная скромность, они замыкаются в себе и, пока любовь безответна, могут дойти даже до самоуничижения.
Влюбленный армянин в полной мере испытал мучительную силу своей первой любви. Уже утром, после бессонной ночи, он был уверен, что недостаточно красив и умен, что беден и не достоин такой красивой девушки. С таким настроением парень отправился работать на участок и, даже не надев защитных рукавиц, в голом торсе с безумной страстью хватал едкую, врезающуюся в тело стекловату и, царапая и раня свою смуглую кожу, неистово обкручивал ею трубы. Уже к обеду он весь покрылся мелкими кровоточащими царапинами и порезами.
Увидев это, настойчивые друзья выведали у него причину и вечером, переговорив с ребятами из Николаевского кораблестроительного, подвели парня для знакомства к той самой дивчине.
– Ван, – произнес он, протягивая руку.
– Ваня? – переспросила она.
– Нет, Ван, – настойчиво повторил он.
– Ван – так Ван, – безразлично повторила она и вдруг, рассмеявшись, дернула его за рукав, весело стрельнула взглядом и шепотом предложила:
– Пошли танцевать.
Их первый в жизни танец они танцевали под популярную тогда песню «Машины времени», когда все студенты хором пели припев: «Вот новый поворот, и мотор ревет, что он нам несет? Пропасть или взлет, омут или брод…» И эти слова в который раз своевременно и метко попадали в смысл зарождающихся отношений молодой танцующей пары.
Несмотря на бойкую мелодию, она обняла его за израненную шею и стала танцевать медленно, а он, не чувствуя боли, смотрел только на нее. Этот взгляд, обещающий долгожданную нежную любовь, притягивал, и девушка, утопая в глубине его зеленых глаз, постепенно начала влюбляться.
Дальше все было так, как и должно быть. Они стали встречаться каждый вечер, то заходя вместе на танцы, то уединяясь. Их чувства разгорались, и очень скоро пламя любви сожгло терпение, стыд и все барьеры. В те дни родители Марии пережили самый романтический период в их жизни.
В конце лета студенты разъехались. Расстались и влюбленные. В самый последний день, когда вещи были сложены и приехал автобус, чтобы отвезти студентов в аэропорт, она шепнула ему, что, возможно, беременна. Ван поступил как настоящий мужчина. Через несколько дней он приехал в город Николаев со своим отцом и в лучших армянских традициях, с песнями и подарками, сделал ей предложение. Вскоре сыграли студенческую свадьбу, а в марте следующего года у молодых родилась девочка, которой дали имя Мария, а мама стала называть дочку по-своему – Маришкой.
С первых же дней малютка привнесла в семью невероятную радость. Новоиспеченные бабушки и дедушки старались поддерживать молодых. Родители Вана часто приезжали из Армении и помогали с внучкой. И хоть в квартире было тесно, это обстоятельство никого не раздражало. Объединенные новыми семейными узами, все близкие благоговели к нежному и беззащитному существу. Любви хватало на всех, и казалось, счастье лилось через край. Но, как известно, время не любит молитв и прошений, и ход его неумолим. Так и в этой семье все стало меняться к худшему.
Кажется, началось все с волосиков Маришки. Черный цвет, с которым она появилась на свет, незаметно изменялся, и голова девочки вскоре покрылась светло-соломенными кудряшками. Это породило в голове чувствительного кавказца первые зачатки ревности. Мать Вана, пытаясь развеять сомнения сына, говорила, что по ее линии дед был русым и сам черт сломит ногу, пытаясь разобраться, где какая кровь смешалась в его родословной.
– Дальше третьего поколения, – убеждала она, – никто ничего не помнит и не знает. И вообще, чистокровные армяне должны быть рыжими. Посмотри, у Марии ведь твои зеленые глаза.
Несмотря на такие доводы, однажды проросшее в душе Вана зерно недоверия вскоре дало и свои ядовитые плоды. Но не только ревность подливала горечь в чашу семейного благополучия. Время меняло людей, привычные устои и даже целые страны.
Людям свойственно одним точным словом или фразой объяснять значительные исторические периоды, глубину событий которых невозможно передать, исписав даже всю бумагу того времени. Так говорили об эпохе географических открытий, золотом веке литературы, революции, войне, застое и перестройке. К началу последнего десятилетия двадцатого века в стране, в которой суждено было родиться Марии, уже произошли события, перечеркнувшие устои и правила существовавшей системы, и начались «девяностые». Это время, в его уничтожающем и созидательном смысле, в полной мере отразилось и на судьбе Маришки.
Первым из жизни маленькой девочки ушел ее армянский дедушка. Он погиб на кавказской войне. После его смерти исчезла бабушка. Папа Ван ездил ее искать, но не нашел. Когда вернулся, рассказывал маме, как он кого-то ненавидит и готов их убивать и убивать тысячами.
Папа изменился. Стал недоверчивым и злым. Первый раз он ударил маму, когда был пьяным. Потом пил часто и бил маму, когда хотел. Жить в семье стало невыносимо. Только когда папу Вана убили, в доме наступил покой.
Маришка всегда помнила тот день, когда мама посадила ее на колени и, глядя в глаза, настойчиво повторяла:
– Что бы ни случилось, запомни: твой папа – хороший человек, что бы ни случилось… – отвернулась и сквозь рыдания простонала: – Лучше бы в тюрьму посадили, лучше б в тюрьму…
Через несколько дней в дом пришли двое. Мама закрылась с ними на кухне. Сквозь двери Маришка слышала, как грубый мужской голос говорил:
– Найди пакет, и мы будем тебе помогать.
– Не нужно мне помогать, помогли уже! – закричала мама. – Где Ван? В могиле. А вы здоровехонькие гуляете, вас жены с детьми дома ждут. Знают: нагуляетесь – придете. А моя дочка больше никогда не увидит своего отца. И я тоже…
Испугавшись маминых криков, незваные гости ушли. Позже, когда Маришка подросла и поняла, за что убили отца Вана, то попыталась завести с матерью разговор, но та отмахнулась одной фразой:
– Что он мог поделать? Все спортсмены… все его друзья… Уйти нельзя. Безысходность.
Вскоре умер другой дед, а бабушку разбил паралич, она с постели не поднималась, и каждый день после работы мама ходила к ней. А потом мама потеряла работу.
Огромный завод уже давно не делал корабли. И вот однажды мамин отдел закрыли. Пришли и сказали, что работы нет и все. Обидно, что еще долго портрет мамы продолжал висеть на доске почета. С фотографии у проходной на лихие 90-е смотрело молодое и еще счастливое мамино лицо.
Передовой инженер в любой стране всегда в почете, но в те годы мама смогла устроиться только уборщицей. Правда, сразу в двух местах: в столовой и в районном управлении. Две мизерные зарплаты складывались в одну нижесреднюю, этого едва хватало на дочь и больную мать. За несколько лет мама постарела, ее глаза потускнели, она перестала красиво одеваться и стала ко всему безразличной.
Незаметно подошло пятнадцатилетие Маришки. К этому времени ее тело, атакованное гормонами, подчиняясь природе, изменилось. Неказистая подростковая угловатость приобрела округлые формы, груди налились, а лицо, украшенное отцовскими фисташковыми глазами, стало по-настоящему красивым. Ее тело практически завершило прекрасное превращение, но мысли Марии только начинали этот процесс, и первыми пришли фантазии и мечты.
Осознавая бедность, в которой они жили, Мария мечтала о такой красивой жизни, какую показывают в кино, чтобы там были любовь, веселье и обязательно вояжи по другим странам. Мысль о путешествиях, о том, что она однажды обязательно куда-нибудь уедет, превратилась в назойливую идею, и в какой-то момент, под впечатлением какого-то фильма, она даже хотела убежать в Индию. В Индию девушка не попала, а очень скоро действительно оказалась далеко-далеко от своего дома. Все произошло быстро, непонятно и страшно.
На день рождения мама подарила Маришке переносной магнитофон. Тогда их еще называли мыльницами. Невесть какое чудо китайской техники, но в те времена самым удивительным было то, что это диво работало от батареек. И этот магнитофон стал для Маришки билетом в ад.
Если бы мама знала… Любому здравому рассудку под силу предвидеть ненормальное, но вот неизвестно: как угадать, когда это ненормальное зарождается, где его исток? с какой точки потянется та судьбоносная нить, которая приведет к трагедии?
Мама, желая порадовать взрослеющую дочь, конечно, с подарком угадала. Маришка слушала музыку днем и ночью, но однажды вставила батарейки и пошла с этим магнитофоном на пляж. На звуки музыки к ней подошли двое взрослых выродков. Они говорили с таким же, как у папы Вана, акцентом. Это вызвало доверие, девушка поддержала разговор, и… это был ее приговор. Ее подпоили, а вечером изнасиловали в том же сумрачном спортивном зале, где когда-то работал ее отец. Продержали всю ночь, а потом случилось нечто противоестественное, странное и дикое. Утром, когда ее уже хотели отпустить, один из насильников ей предложил… не заставил, а предложил поехать в Москву и стать проституткой, а она, в это трудно поверить, согласилась.
Маришку привезли домой, пока мама еще не пришла с работы. Она собрала свои вещи и написала записку: «Мама, я уезжаю в Москву. Позвоню. Твоя Маришка».
О проекте
О подписке