Стемнело, и погода продолжает портиться. Ветер пронзительно свистит, окна залеплены толстым слоем снега. Снегопад постепенно погребает меня заживо. Моя машина, подержанный «крайслер», кремового цвета. Интересно, заметят ли ее, когда взойдет солнце, или она попросту сольется с местностью?
– Не думай о плохом, – говорит Рут. – Помощь непременно придет. Уже скоро.
Она сидит на прежнем месте, но теперь выглядит иначе. Чуть старше, в другом платье, тоже смутно знакомом. Я отчаянно пытаюсь припомнить, когда она так выглядела, и вновь слышу голос жены:
– Летом 1940 года. В июле.
И через несколько мгновений я вспоминаю: «Да. Верно. Летом, когда я перешел на второй курс».
– Ну конечно.
– Да, теперь ты вспомнил, – отвечает она, посмеиваясь. – Но не без моей помощи. А раньше ты ничего не забывал.
– Раньше я был моложе.
– И я тоже.
– Ты до сих пор молода.
– О нет, – говорит Рут, не скрывая легкой грусти. – Молодость давно ушла.
Я моргаю, тщетно стараясь сосредоточиться. Ей было семнадцать лет тогда…
– Ты была в этом платье, когда я впервые пригласил тебя на прогулку.
– Нет, – возражает Рут. – Я была в этом платье, когда сама пригласила тебя на прогулку.
Я улыбаюсь. Про наше первое свидание мы часто рассказываем на семейных праздниках. Со временем мы с Рут стали хорошими рассказчиками. И теперь, в машине, моя жена принимается повествовать точно так же, как обычно при гостях. Она складывает руки на коленях и вздыхает, на лице у нее – нечто среднее между разочарованием и смущением.
– Тогда я уже знала, что ты в жизни не подойдешь первым. Ты приехал на каникулы и провел дома уже месяц, но так и не сказал мне ни слова, поэтому в субботу, когда в синагоге кончилась служба, я сама подошла к тебе. Посмотрела прямо в глаза и сказала: «Я больше не встречаюсь с Дэвидом Эпштейном».
– Да, помню, – говорю я.
– А помнишь, что ты ответил? Ты сказал: «А», покраснел и опустил глаза.
– По-моему, ты ошибаешься.
– Сам знаешь, что нет. А потом я разрешила проводить меня до дому.
– Помню, твой отец не очень-то обрадовался.
– Он думал, что Дэвид приятный молодой человек. А тебя он не знал.
– И не любил, – вмешиваюсь я. – Пока мы шли по улице, я чувствовал, как он смотрит мне в затылок. Поэтому я держал руки в карманах.
Рут склоняет голову набок и оценивающе смотрит на меня.
– Поэтому ты не сказал ни слова за всю дорогу?
– Я не хотел, чтоб он сомневался в моих честных намерениях.
– Когда я пришла домой, папа спросил: «Он что, немой?» Пришлось ему напомнить, что ты прекрасно учишься, у тебя отличные отметки и всего через три года ты получишь диплом. Каждый раз, когда я разговаривала с твоей мамой, она мне об этом напоминала.
Из мамы получилась бы отличная сваха.
– Все потому, что родители шли за нами по пятам, – заметил я. – Если бы они не изображали конвой, я бы живо вскружил тебе голову. Взял бы за руку и спел серенаду. Нарвал букет цветов. Ты была бы в восторге.
– Да, конечно. Молодой Фрэнк Синатра. Я помню.
– Я просто исправляю неточности. Кстати, в колледже одна девушка, ее звали Сара, была ко мне неравнодушна.
Рут кивает с безмятежным видом.
– Твоя мама и про нее рассказывала. Она сказала, что ты не звонил и не писал Саре с тех пор, как приехал домой на каникулы. Я так и знала, что это несерьезно.
– И как часто ты общалась с моей матерью?
– Поначалу не очень часто и не с глазу на глаз. Но за несколько месяцев до твоего возвращения я попросила ее поучить меня английскому, и мы начали видеться пару раз в неделю. У меня был маленький словарный запас, и она объясняла значение каждого слова. Конечно, я всегда говорила, что стала учительницей по примеру отца, так оно и есть, но еще и глядя на твою маму. Она обладала безграничным терпением и рассказывала разные истории, и учить язык становилось проще. Твоя мама сказала, что я и сама должна научиться этому, потому что на Юге все любят рассказывать и слушать.
Я улыбаюсь.
– И что же она рассказывала?
– Про тебя.
Конечно, я и сам знаю. Между мужем и женой за долгие годы супружеской жизни остается мало секретов.
– А какая была твоя любимая история?
Рут ненадолго задумывается и наконец говорит:
– Одна из твоего детства. Твоя мама рассказала, как ты нашел раненую белку, которую спрятал в коробке за швейной машинкой и вылечил, хотя отец и запретил держать ее в магазине. Ты выпустил ее в парке, когда она поправилась; белка, конечно, убежала, но ты каждый день возвращался, чтобы оказаться рядом, на тот случай если ей снова понадобится помощь. Твоя мать сказала, что у тебя доброе сердце и ты способен испытывать искреннюю привязанность. Если уж ты кого-нибудь полюбишь, то это навсегда.
Да уж, мама поработала свахой.
Лишь когда мы поженились, она призналась, что «учила» Рут, рассказывая ей обо мне. Признаться, я слегка обиделся, поскольку предпочитал думать, что своими силами покорил сердце девушки. Так я и сказал маме. Она рассмеялась и ответила, что поступила, как всякая мать, а моей обязанностью было доказать, что она не лгала, потому что таков долг сына перед матерью.
– И тогда я решил, что очень обаятелен.
– Ты стал обаятельным, как только перестал меня бояться. Но случилось это не сразу. Когда мы наконец дошли до фабрики, где я жила, я сказала: «Спасибо, что проводил, Айра», а ты только промямлил: «Не за что», развернулся, кивнул моим родителям и ушел.
– Но на следующей неделе дела обстояли лучше.
– Да. Ты говорил о погоде. Три раза повторил: «Сегодня облачно». Два раза – «Интересно, пойдет ли дождь?». Ты просто блистал остроумием. Кстати говоря, твоя мама научила меня английскому слову «блистать».
– И все-таки ты не передумала со мной встречаться.
– Да, – говорит Рут, глядя в упор.
– А в начале августа я предложил угостить тебя шоколадной шипучкой. Как обычно делал Дэвид Эпштейн.
Она приглаживает выбившуюся прядь волос, не сводя с меня пристального взгляда.
– Помнится, я сказала, что никогда не пробовала ничего вкуснее шоколадной шипучки.
Так и началось. Трудно назвать нашу любовь увлекательным приключением или волшебной сказкой, как ее обычно изображают в кино, но случившееся казалось божественным даром. Просто не верилось, что Рут увидела во мне нечто особенное, но у меня хватило ума не упустить возможность быть с ней. Мы проводили вместе большую часть свободного времени, хотя его оставалось не так уж много. Лето быстро заканчивалось. Франция, по ту сторону Атлантики, уже капитулировала, битва за Англию шла полным ходом, но в эти последние недели лета война казалась такой далекой. Мы бродили в парке и без конца разговаривали. Как раньше делал Дэвид, я угощал Рут шоколадной шипучкой, дважды водил в кино, один раз пригласил вместе с матерью на ланч. И неизменно провожал домой из синагоги. Родители Рут шли в десяти шагах позади, позволяя нам пообщаться.
– В конце концов они меня полюбили.
– Да. – Она кивает. – Потому что я тебя полюбила. Ты был такой забавный. Я впервые начала смеяться с тех пор, как покинула родину. Мой отец потом всегда спрашивал, что ты такого смешного сказал, и я объясняла, что дело не в том, что именно ты сказал, а в том, как ты это сказал. Например, с каким лицом описывал, как готовит твоя мама.
– Она не умела даже яйцо сварить.
– Ну, вряд ли настолько плохо.
– Я научился есть не дыша. Почему, как ты думаешь, мы с отцом были худые как щепки?
Рут качает головой.
– Если бы только твоя мать знала, что ты говоришь такие ужасные вещи.
– Она бы не обиделась. Мама знала, что хорошей кухаркой ее не назовешь.
Рут некоторое время молчит.
– Жаль, что у нас было так мало времени тем летом. Я очень грустила, когда ты уехал в колледж.
– Даже если бы я остался, мы бы все равно не смогли общаться. Ты ведь тоже уехала. В Уэлсли.
Она кивает, но как-то неуверенно.
– Я просто не могла упустить такую возможность. У папы был там знакомый профессор, и он очень мне помог. Но все-таки год выдался трудный. Хоть ты и не переписывался с Сарой, я знала, что вы снова видитесь, и волновалась, что твои прежние чувства оживут. Я боялась, что Сара увидит в тебе то же, что и я, и заставит забыть обо мне.
– Исключено.
– Теперь-то я знаю.
Я слегка наклоняю голову, и перед глазами вспыхивает белая молния, а в лоб словно вонзается железный шип. Закрываю глаза, ожидая, когда боль утихнет, но она не проходит целую вечность. Я сосредотачиваюсь, пытаюсь дышать медленно, и наконец она отступает. Ясность зрения постепенно возвращается, и я вновь думаю об аварии. Лицо липкое, спущенная воздушная подушка покрыта пылью и кровью. Кровь меня пугает, но, несмотря на это, в машине творится какая-то магия – магия, которая вернула мне Рут. Я сглатываю, чтобы увлажнить пересохшее горло, но слюны нет, а горло словно натерли наждаком.
Я знаю, что Рут встревожена. По силуэту тени понятно, как она за мной наблюдает. Женщина, которую я всегда обожал. Я вспоминаю 1940 год, надеясь отвлечь Рут от ее страхов.
– Хоть ты и беспокоилась из-за Сары, – говорю я, – но не приехала на зимние каникулы, чтобы повидаться со мной.
Рут, разумеется, закатывает глаза – обычный ответ на мои жалобы.
– Я не приехала, потому что у меня не было денег на билет, – произносит жена. – И ты это знаешь. Я работала в отеле и никак не могла уехать. Стипендия покрывала только расходы на учебу, а за все остальное я платила сама.
– Да, да, оправдывайся, – шутливо подначиваю я.
Она, как обычно, пропускает мои шутки мимо ушей.
– Иногда я всю ночь дежурила, а утром надо было идти на лекции, и я старалась не заснуть над открытой книгой. Думаешь, мне легко жилось? К концу учебного года я мечтала вернуться домой, хотя бы для того, чтобы выспаться.
– Но я разрушил твои планы, потому что встретил тебя на станции.
– Да. – Она улыбается. – Разрушил планы.
– Мы не виделись девять месяцев, – замечаю я. – Я хотел сделать сюрприз.
– И сделал. В поезде я гадала, будешь ли ты меня встречать, и боялась разочароваться. А когда поезд остановился и я увидела тебя в окно, сердце у меня так и подпрыгнуло. Ты был такой красивый.
– Мама сшила мне новый костюм.
Рут задумчиво усмехается, погруженная в воспоминания.
– И ты привез с собой моих родителей.
Я пожал бы плечами, но боюсь двигаться.
– Я знал, что они тоже хотят тебя встретить, а потому попросил у отца машину.
– Очень любезно.
– Или, наоборот, эгоистично. Иначе бы ты поехала прямо домой.
– Да, наверное, – лукаво замечает она. – Но конечно, ты и об этом позаботился. Ты заранее спросил у моего папы, можно ли пригласить меня на ужин. Ты приехал прямо на фабрику, чтобы заручиться его согласием.
– Я не хотел давать тебе повода для отказа.
– Я бы не отказала, даже если бы ты сначала не спросил у папы.
– Теперь я это знаю, а тогда не знал, – отвечаю я, повторяя ее слова. Мы с ней во многом похожи – и так было всегда. – Когда ты вышла из вагона, помнится, я подумал: «И почему на перроне не толпятся фотографы?» Ты походила на кинозвезду.
– Я провела в дороге двенадцать часов и выглядела ужасно.
Мы оба знаем, что это неправда. Рут была красавица, и даже когда ей перевалило за пятьдесят, мужчины по-прежнему провожали ее взглядами, если она входила в комнату.
– Я едва удержался, чтобы не поцеловать тебя прямо там.
– Неправда, – говорит Рут. – Ты бы никогда не рискнул сделать это в присутствии моих родителей.
Конечно, она права. Я отступил, позволяя родителям поприветствовать и обнять дочь, и лишь потом, спустя несколько минут, подошел сам. Рут читает мои мысли.
– В тот вечер папа впервые понял, что я в тебе нашла. Потом он мне сказал, что ты не только трудолюбивый и добрый, но еще и настоящий джентльмен.
– И все-таки он сомневался.
– Всякий отец считает, что его дочери никто не достоин.
– Кроме Дэвида Эпштейна.
– Да, – дразнит Рут. – Кроме Дэвида.
Я улыбаюсь, хоть от этого голову вновь пронзает электрический разряд.
О проекте
О подписке