Посёлок будто вымер. Какая-то зона отчуждения.
В застывшем воздухе не слышно ни лая собак, ни чириканья птиц.
Только рёв двигателя моей машины, и эхо гудков в телефоне – как вырезанный из оповещения о воздушной тревоге фрагмент.
Я доезжаю до дома не найдя зацепок.
Крон встречает меня у калитки, улыбаясь во всю морду. Рефлекторно глажу его громадную голову на бегу, и под всё тот же вой безответных гудков вбегаю в дом.
Здесь пустота. Детской коляски нет.
Нет ребёнка.
Подползающее чувство беспомощности я скидываю как звонок Даше.
Нужно позвонить Кате. Пусть поищет с помощью своей программы Соболеву.
– Это не быстро, извини, – тревога и сочувствие в Катином голосе неприятным сквозняком по моей голове. – Нужно загрузить данные, а их обработка занимает много времени. С Серёжей было просто, потому что данные уже были в системе, я ведь давно следила за ним.
– Разве ты не следила за Дашей? – зачем-то спрашиваю я.
– Мне обидно, что ты считаешь меня таким подлым человеком. Нет, Макс. Ни за тобой, ни за Дашей я не следила.
– Прости.
– Я понимаю, ты волнуешься. Сейчас займусь.
Снова остаюсь в тишине.
Можно пока пройтись по улице, стучаться в каждую дверь. Спрашивать соседей.
Телефон вибрирует.
Татьяна Георгиевна!
– Да! Где ребёнок?
– Максимилиан Александрович, простите меня, пожалуйста. Я очень виновата.
От этих слов меня пронизывает могильным холодом. Превращает в решето всё тело. И чем слабее становится голос в телефоне, тем сильнее искорёживается под тяжестью предчувствий структура сетки.
– Где ребёнок?
– Я должна была настоять, не подвергать Ваню опасности. Простите.
– Где Ваня?!
– Мужчина и женщина… я их знаю… забрали…
Её речь всё слабее и бессвязнее. Превращается в бульканье кипящей воды, которое стихает, потому что огонь под кастрюлей затушили.
Я сам сбрасываю звонок, чтобы уже позвонить в полицию.
И тут через распахнутую дверь доносится радостное поскуливание Крона.
Кого ещё он может приветствовать так, кроме меня?
Выхожу в парадную.
На пороге стоит Соболева с люлькой в руке.
Я опускаю руку с телефоном и тяжело выдыхаю.
Ваня как ангел с фрески. Маленькие пальчики словно держат невидимые яблоки, руки раскинуты. Длинные тёмные ресницы почти доходят до начала возвышения пухлых щёк. Он спит сладко.
На Даше распахнутый плащ. И тонкое белое платье, в котором я видел её сегодня в лофте. Переливы на нём зарождающимся водоворотом – она глубоко дышит налитой грудью.
Мои «не мои» здесь, живы и здоровы.
– Ты что тут делаешь? – она отступает.
– То же, что и ты. Я здесь живу.
– Сегодня не выходной.
Она оборачивается на лай Крона. Тот настороженно принюхивается к калитке.
– Тебя твой Айлалэ привёз? – шаг к ней, она снова отступает. – Не делай вид, что боишься меня. Ты же видела мою машину у дома, и всё равно зашла.
– Я не знаю, какая у тебя машина. И в принципе ничего знать про тебя не хочу. А зовут его Айдар.
– Мне звонила Татьяна Георгиевна.
– И что?
– Она несла какой-то бред про то, что подвергла Ваню опасности и извинялась.
– Можешь перезвонить ей и сказать, что она уволена.
– Почему я должен её увольнять?
– Потому что она больная пошла гулять с ребёнком и упала в обморок. Хорошо, что соседи были на улице, вызвали скорую и присмотрели за Ваней, пока я не приехала.
– Что с ней?
– Какая разница? Я утром сказала ей, что она может воспользоваться нашей аптечкой и отсыпаться, пока Ваня спит. А эта старая дура попёрлась на улицу.
– Ты знала, что она заболела, и оставила их вдвоём с Ваней?
– Не пытайся повесить на меня чувство вины, Арский. И займись поиском другой няни, помоложе и порасторопнее. И раз ты считаешь, что это так просто – бросить все дела и сидеть с ребёнком, так оставайся с ним сам.
Она опускает люльку у дверного проёма. Создаёт живым ребёнком препятствие между собой и мной. И небрежно бросает:
– А меня ждёт Айдар.
– Ты правда думаешь, что я позволю тебе так сделать?
Соболева хмыкает и уходит.
Промозглый ветер шевелит Ванькины волосы и одеяло, которое укрывает его до самой шеи.
Я осторожно отставляю люльку подальше от двери.
И хотя Даша шла быстро, я успеваю настигнуть её у калитки прежде, чем она приоткроет её.
Моя ладонь упирается рядом с маленькой головой, создавая глухой звук от соприкосновения с железом.
– В дом иди. Ребёнок должен быть в кроватке. А не стоять на полу как брошенный в коробке щенок. Это твой сын, Соболева. Ты обязана о нём заботиться.
– Я ничего не обязана, – цедит сквозь зубы. – Аборт не сделала, и на том спасибо.
Наклоняюсь к её голове, и в самую макушку:
– Когда-нибудь тебе станет очень стыдно за эти слова.
– Дария, ты тут? – шаги по ту сторону калитки.
Шепчу:
– Иди в дом, а я ему сейчас отвечу на все вопросы.
Отхожу от Соболевой и берусь за ручку.
Теперь она упирается в калитку, обеими ладонями сразу:
– Айдар, всё в порядке! Подожди в машине, пожалуйста. Я ребёнка переложу, и попробую ещё раз Крона в вольер загнать, не слушается.
– А… ну хорошо.
Шаги стихают, захлопывается дверь машины.
Даша так и стоит, прижав ладони к калитке, словно обожгла их, и железом охлаждает.
Она решительно разворачивается.
Я знаю, что она хочет просто назвать меня по имени. Я до сих пор помню, как смыкаются её губы прежде, чем она произносит «Макс». Мне не нужно видеть всю её, чтобы предугадать, чего она хочет: пошутить, поругать, предложить.
Сейчас она попросить хочет.
И ей достаточно едва заметного движения моей головы, чтобы считать: «Нет».
Даша заходит в дом. Я вижу, как её фигура с люлькой в руке исчезает в гостиной.
Захожу внутрь. Запираю дверь.
Значит, она собиралась остаться здесь на ночь с этим Айлалем.
Отчётливо представляю, как она перекладывает Ваню в кровать, спускается, запирает мою собаку в вольере, и проводит в мой дом своего ёбаря.
Ну правильно, сегодня в лофте я нарушил им все планы.
Он как вредная псина, который хочет переметить все углы на территории, чтобы застолбить эту территорию за собой.
Теперь слова Кати про куколда в действительности начинают меня бесить.
А кто же я ещё, если не могу запретить своей жене спать с кем она хочет?
Спустилась.
Я подошёл ко входу в гостиную.
Даша поставила пёстрый пакет на пол и посмотрела на меня.
Есть что-то экстраординарное в том, что мы просто сейчас находимся в одном помещении. Тем более второй раз за сутки.
– Я переложила его в кроватку. Он обычно просыпается в двенадцать и в четыре ночи. В холодильнике осталась бутылочка молока. А лучше уже закончить со всем этим и… – она кивает на пакет у дивана. – Мне предложили хорошие деньги за рекламу смесей. Я больше не буду кормить молоком. Так что погугли как разводить смесь.
Утыкается в телефон. Продолжает раздавать указания:
– Сейчас я уеду. Вернусь завтра после обеда. Позаботься о том, чтобы тебя здесь уже не было. А с ребёнком находилась новая няня.
Она просто стоит и внаглую при мне с ним переписывается.
– Ты будешь кормить молоком.
– Пропало молоко. Нету.
Улыбнулась пришедшему сообщению.
Подхожу к ней. Настолько близко, насколько категорически не имею права.
Зажимаю телефон вместе с её пальцами.
Она отдёргивает руку и смотрит так, будто её укусила любимая собака.
Наше первое прикосновение с тех пор. От него остаётся привкус прогнившего ореха.
На экране её телефона сообщение.
«Хорошо, я жду».
– Напиши ему, что зря ждёт. Ты останешься здесь.
– На лбу себе напиши. Что ты мне никто, – она выхватывает телефон и направляется к двери.
И тут со второго этажа раздаётся плач.
Проснулся Ваня.
Моя жена встала как вкопанная.
Не дождавшись никаких действий, я озвучил очевидное:
– Иди и успокой его.
– Нет.
– Иди, или я тебя заставлю.
– Я больше никогда не буду делать так, как ты хочешь. Даже… – её голос будто через приступ тошноты прорывается, – даже если он умрёт из-за этого.
И тут Ваня поперхнулся. Как захлебнулся собственными слезами.
Затих.
Тишина гробовая.
Но Даша не шелохнулась.
Раз. Два. Три.
Удушающая тишина.
…и меня перемкнуло.
Это был не просто рывок в её сторону. Словно швырнуло к ней.
Схватил.
Её рука вывернулась в искривлённый тонкий прут. И пока я тащил Дашу к Ване, всё это маленькое существо изгибалось и рвалось прочь. С таким воем, что меня стало пожирать чувство жалости.
Она выскользнула.
– Тронешь меня ещё раз, ублюдок, и я засажу тебя в тюрьму, клянусь всем на свете! По такой статье, что тебе лучше будет самому себя заебать до смерти!
Ребёнок снова заплакал.
– Вот, слышишь? – шипит она. – Какой живучий. А ты волновался.
Я вытираю лоб ладонью.
– Мне очень стыдно, Даша. За то, что я тебя такой сделал. Я правда не знаю женщин хуже, чем ты.
– Правда? А как же Марина? – и в её глазах словно адский огонёк загорается.
– Не трогай это.
– Почему? Больно? Очень жаль, что всё так получилось. Что она не стала твоей женой. Знаешь, что бы тогда было? А? Так же, Макс. Враньё. Симуляция семьи. И ты так же укачивал бы ребёнка один. Только не знал, что он не твой.
Хватаю её за локоть и толкаю в стену. Она бьётся спиной. С такой силой, как птица в стекло перед смертью.
Это не я. Кто-то другой. Так спокойно толкает маленькую девушку.
Как будто я, блядь, каждый день так делаю.
Словно это игра, а не по-настоящему.
И если Даша сейчас разобьётся – я просто перезагружусь, и начну уровень заново. Раз за разом оттачивая на ней мастерство в методичном причинении боли.
Не даю ей упасть. Подпираю своим телом как костылём.
– Молчи о ней. Это понятно? – существо вцепилось пальцами в Дашин подбородок, и вдавливает её затылком в стену. – А сейчас ты идёшь к ребёнку, и сама занимаешься им, как и должно матери.
Дёрнула головой в сторону. Выдохнула:
– Лучше сдохну, чем как ты хочешь сделаю.
Вжимаю предплечье в её грудную клетку. Она стонет от боли. Сдавленная между мной и стеной не может дышать.
– Так лучше? Правда этого хочешь? Хочешь умереть?
Ослабляю нажим, и она мякнет.
Веду ладонью по её шее. От моих пальцев появляются и сразу исчезают узкие впадины. Так волна напрочь лишает очертаний оставленный на песке след.
Меня это завораживает. И завораживают ощущения от прикосновения к Даше. Вдумчивого и долгого.
Как же я по ней истосковался.
Между нами слишком долго было расстояние.
Слишком долго я как голодный зверь мог только видеть её сквозь прутья своей клетки, и она настолько далеко была, что даже запаха не учуять.
Я лишь потрогав её понял как сильно голоден. Уже от голода соскребаю зубами и проглатываю металл с каркаса моей тюрьмы.
Но теперь Даша оказалась рядом. Моя лапа дотянулась до неё, сграбастала, втащила в мою клетку, прижала к холодному цементу. И сейчас я буду мять её, прикусывать, грызть живую, убивать так долго и прикончу за секунду одновременно.
Она попыталась ударить меня коленкой.
Я развернул её спиной к себе.
Существо сгорбливается над ней как паук над мошкой.
Губами к Дашиному уху. Говорю ей мерзости. С пеной у рта. Её волосы промокают от меня. Чувствую их стылую поверхность, когда трусь щекой.
От неё теперь по-другому пахнет. Рассыпанным в молоко сахаром. Песочным печеньем. А я так голоден, что только мясо утолит этот голод. Хочу мяса. Пусть и сырого, но прямо здесь и сейчас.
Рукой по её животу. Он вздрагивает, словно изнутри толкаются.
– Говоришь, нет молока? – Скручиваю ткань её платья под грудью, и оно рвётся бесшумно, рассыпается. – Что мне с тобой сделать, если обманула? Что же я с тобой сделаю, а?
О проекте
О подписке