– Все они безумцы! – мрачно ответил император и отступил к окну. – Разве можно победить безумцев? Уведите его и расстреляйте. Расстреливайте всех поджигателей, которых сумеете поймать на месте преступления.
Он снова повернулся к окну.
Пожар в торговом квартале расширялся, огонь перекидывался на другие здания, с треском и грохотом рушились крыши домов, лавок и складов. Император почувствовал тяжелую, свинцовую тоску и обреченность. Да, он в Москве – но это не приносит ему никакого удовлетворения, никакой радости. Он в Москве – но так же далек от победы, как в самом начале похода.
Повернувшись, он встретился глазами со своим адъютантом графом де Сегюр.
– Вы понимаете, граф, что начнется в Европе, если не удастся остановить этот пожар? Каждый немецкий князек, каждая швейцарская купчиха будут твердить, что это мы сожгли Москву, что мы – варвары и мародеры! Весь цивилизованный мир объявит нас варварами и грабителями! Этого никак нельзя допустить!
– Вы совершенно правы, сир! – ответил де Сегюр. – Солдаты герцога Тревизского делают все, что возможно!
Император промолчал о главном, о том, что его действительно волновало, действительно беспокоило: он боялся, что столкнулся с силой непреодолимой, с силой стихии – стихией огня, стихией страшного, непобедимого, нерассуждающего народного гнева. С такой стихией не справилась бы никакая, самая могучая армия. Он боялся, что его победа обернется страшным, непоправимым поражением, крушением всех его надежд.
Впрочем, император французов Наполеон Бонапарт не был бы собой, если бы он поддавался всяким страхам и колебаниям. Он отбросил эти мысли и принялся диктовать де Сегюру письмо к русскому императору Александру с предложением мира – достаточно почетного, если учитывать результаты последнего сражения и то, что французская армия заняла Москву.
Вскоре императору доложили, что в одном из московских госпиталей нашли легко раненного русского штабного офицера. Этого офицера привели в Кремль, и Наполеон вручил ему письмо с просьбой доставить его императору Александру. Кроме того, он просил офицера на словах сообщить русскому царю о московских пожарах и о том, что французы к ним непричастны и, напротив, всеми силами пытаются их остановить.
К вечеру пожар в торговом квартале начал утихать, и император успокоился.
Однако ночью он проснулся от отдаленного гула.
Казалось, за окнами дворца бушует штормовое море или грохочет сокрушительная гроза.
По стенам и потолку его опочивальни блуждали багровые отсветы.
Поднявшись, император подошел к окну, отодвинул тяжелую парчовую штору.
Москва пылала уже в разных концах. Дымные облака теснились над ней, то и дело озаряемые кровавыми сполохами. Император вызвал дежурного офицера и потребовал немедленно доложить, что происходит в городе.
Доклад был ужасным.
За ночь пожары вспыхнули в самых отдаленных концах города. Теперь уже не оставалось сомнений в том, что это результат поджогов: французы видели во многих местах людей с факелами, среди них встречались русские солдаты и полицейские. Поджигатели носились среди дыма и пламени, как настоящие демоны, ничуть не боясь французских солдат, не боясь самой смерти.
Говорили, что сигналом к поджогам послужил начавшийся еще до полуночи пожар во дворце князя Трубецкого и последовавший за ним поджог биржи. Поджигателей ловили и безжалостно расстреливали, но их не становилось меньше.
Кроме поджигателей, среди дыма и пламени носились мародеры, грабители, мужчины и женщины в лохмотьях, со злобными, зверскими и безжалостными лицами. Они добавляли беспорядка, добавляли ужаса в и без того ужасную картину пожара.
Кроме того, выяснилось, что многие жители, покидая свои дома, закладывали в печи и камины гранаты и заряды пороха. Французские офицеры и солдаты, занимая брошенные хозяевами жилища, начинали топить печи – и погибали от страшных взрывов, за которыми следовали новые пожары.
Напуганные таким коварством, французы боялись входить даже в уцелевшие дома и грелись возле костров на улицах, чем еще более увеличивали опасность пожаров.
В довершение ко всему в городе распространился упорный слух, что в подвалах под Кремлевским дворцом хранятся огромные запасы пороха, так что стоит пожару перекинуться в Кремль – и все тут же взлетит на воздух, в одно мгновение погибнут сам император и лучшая часть его Великой армии…
– Кажется, эти варвары решили погубить меня ценой своей древней столицы… – проговорил император вполголоса. – Как можно воевать с такими безумцами?
– Простите, сир? – переспросил дежурный офицер, думая, что пропустил какой-то приказ.
– Ничего, – император застегнул верхнюю пуговицу сюртука и быстрыми шагами заходил по комнате, что-то обдумывая. Он не мог осознать, что столкнулся с решимостью противника, которая превзошла его собственную решимость.
Необычайное волнение охватило императора. Он быстрыми, нервными шагами ходил взад и вперед по своим апартаментам, мучимый беспокойством. То и дело он подходил к окнам, наблюдая за тем, как растет и ширится море огня.
– Что за люди! – воскликнул он, прижав руку к груди. – Какое ужасное зрелище! Это скифы!
От горящего города Наполеона отделяло обширное пустое пространство и Москва-река, однако, несмотря на такое значительное расстояние, оконные стекла в комнате императора стали уже горячими, а на железную крышу дворца непрерывно падали приносимые ветром пылающие головешки, так что расставленным там солдатам приходилось их непрерывно сбрасывать.
Вскоре в апартаменты императора вошли король Неаполитанский и принц Евгений. Едва ли не на коленях они умоляли его покинуть Кремль, считая, что здесь император вместе со Старой гвардией оказался в ужасной ловушке.
Однако Наполеон не хотел их слушать.
Он наконец завладел Кремлем и не собирался никому отдавать этот трофей – даже разъяренной огненной стихии.
Ему говорили о том, что под Кремлем заложены мины, – но император отвечал лишь скептической улыбкой и продолжал мерить быстрыми шагами комнату, останавливаясь у каждого окна и пристально следя за тем, как огонь уничтожает плоды его завоевания, как он охватывает его кольцом.
Дышать сделалось тяжело – вместо воздуха остался только горький, выедающий глаза дым. Ветер усиливался, раздувая пожар, словно и он был в сговоре с русскими.
Вдруг в коридоре раздался крик: «Пожар в Кремле!»
Император словно пробудился от оцепенения. Он вышел, чтобы оценить опасность, и увидел, что пылает тот самый дворец, в котором он находился. Солдаты гвардии потушили огонь, но все еще пылала башня над арсеналом. Вскоре оттуда выволокли русского солдата, который и был поджигателем. Он не говорил ни слова и молча умер на штыках разъяренных гренадеров.
Все это наконец заставило императора решиться. Он спустился по северной лестнице, известной со времен Стрелецкого бунта, и приказал ехать за город по Петербургской дороге в Петровский дворец, находящийся недалеко от Москвы.
Однако вокруг Кремля бушевал огненный океан. Пламя охватило ворота крепости и не давало французам выйти из Кремля. После долгих поисков они наконец нашли во дворе подземный ход, ведущий к Москве-реке, по которому император с офицерами и гвардией сумел выбраться из охваченного огненным кольцом Кремля.
Но, однако, и это не избавило его от опасности. Напротив, теперь император и его спутники были значительно ближе к месту основного пожара и не могли теперь идти ни вперед, ни назад, ни вправо, ни влево. Со всех сторон перед ними расстилалось бескрайнее море огня, которое перекрыло все дороги к спасению. Те французы, которые прежде ходили по городу и знали расположение домов и улиц, теперь не узнавали местности, затянутой дымом и обратившейся в груду пылающих развалин.
Следовало спешно искать какой-то выход. Рев пламени становился все громче, и промедление в таких обстоятельствах было подобно смерти. Впереди виднелась единственная улица, узкая и извилистая, с обеих сторон охваченная огнем. Казалось, что это вход в ад.
Однако к императору вернулась его неизменная решительность. Пеший, лишь с двумя спутниками, он без колебаний устремился к этой единственной улице. Он шел среди рева пламени, среди треска рушащихся балок, грохота падающих кровель, как прежде не раз ходил среди неприятельского огня, и гвардейцы, не раздумывая, шагали вслед за своим полководцем.
Французы двигались по пылающей земле, между стенами огня. Нестерпимый жар обжигал легкие, палил глаза, горящие головешки то и дело падали на одежду.
И вдруг проводник, который вел императора и его свиту через огненный ад, остановился в растерянности: он не узнавал больше местность и не знал, куда дальше идти.
Казалось, тут и кончится славная жизнь Наполеона, тут и будет поставлена последняя точка в его русском походе.
И в этот ужасный момент из пламени показались закопченные лица.
Это были солдаты первого корпуса, которые занимались грабежом среди пылающего города. Они узнали среди дыма и пламени своего императора и вывели его из огненной ловушки к развалинам квартала, который еще вечером обратился в пепел.
Здесь императора встретил маршал Экмюль, тяжело раненный в Бородинском сражении. Маршал не мог идти самостоятельно, но велел нести себя на носилках через пылающий город, чтобы найти Наполеона или погибнуть.
Под конец свите императора пришлось преодолеть еще одну опасность – на ее пути встретился обоз с порохом, медленно продвигавшийся среди огненных стен.
Наконец, почти к утру, императору и его спутникам удалось добраться до Петровского дворца.
Немного отдохнув, Наполеон вышел из дворца и посмотрел в сторону Москвы.
Он все еще надеялся, что пожар затихнет. Но пламя не унималось, пожар бушевал пуще прежнего, и весь город казался огромным костром, окрашивающим небо мрачным багровым заревом.
Матвей заночевал в Веснянске, где были у него кое-какие служебные дела, с утра позвонил Василию Уточкину и узнал от него, что машина следствия закрутилась вовсю и родным убитых уже сообщили ужасные новости. Не всем, правда, потому что Виктор оказался круглым сиротой, вырос в детдоме и не успел обзавестись семьей. Оно и к лучшему, вздохнул Матвей.
Он понятия не имел, откуда взялись эти ребята. Он имел дело только с Андреем, остальных членов группы Андрей нашел сам. Матвей ему доверял, потому что рекомендовал его солидный человек, давний партнер. Андрей ему сразу понравился – немногословный, серьезный парень, мастер своего дела. Остальные его не интересовали – лишь бы работа была выполнена в срок, а там ему с ними не детей крестить.
Черт его дернул связаться с этим делом! Решил осуществить давнишнюю мечту – деда развлечь!
Дед в последний год начал сдавать. На словах-то он бодрился, никак не хотел понимать, что силы кончаются и что в восемьдесят лет надо бы себя поберечь. Зиму прожили в городе, деду было плохо в четырех стенах, потому что привык он к просторам и чистому воздуху, белому снегу и вольному ветру. Но осенью Матвей с великим трудом запихнул все-таки деда на обследование. И решение врачей было твердым: никакой самодеятельности. А в деревню не только зимой нельзя, но и летом одному там никак. Возраст не тот, сердце изношено, все же восемьдесят лет – не шутка. А в той глуши что случись – никто не поможет, не то что довезти до больницы – приехать не успеют.
В общем, врачи Матвея сильно напугали, и он стоял насмерть: в деревню одному деду – ни ногой. Вот Матвей возьмет отпуск, тогда и поедут они вместе, будут рыбу ловить да грибы собирать.
С возрастом дед стал бухтеть и ворчать. Ворчал на Матвея за то, что тот много работает и дома появляется только к ночи, а квартира большая кому нужна, одному деду в ней хоть волком вой. Ворчал на телевизор за то, что показывает такую ерунду, а больше всего ворчал на домработницу Татьяну Тимофеевну. Та, надо сказать, за словом тоже в карман не лезла, иногда в доме разыгрывались такие баталии, что Матвей подумывал о том, чтобы снять где-нибудь подальше маленькую тихую квартирку и прятаться там хотя бы раз в неделю.
К лету деду стало получше, Матвей и правда решил взять в августе отпуск и отвезти старика в деревню. Заодно и Татьяна Тимофеевна от них отдохнет.
А пока суд да дело, ему показалось очень своевременным нанять бригаду для того, чтобы обшарить озерное дно на том месте, где немцы сбросили ящики. Это даже хорошо, что деда в деревне нету, он непременно прознал бы про ящики, на месте не усидел и вертелся бы у ребят под ногами, только мешал и лишнее внимание привлекал к поискам. Ох, не в добрый час пришла Матвею в голову мысль те ящики треклятые искать! И слава тебе господи, что дед теперь про весь этот кошмар ничего не узнает.
Матвей вырулил на шоссе и прибавил скорость. Джип полетел по шоссе как огромная черная птица. Это сейчас оно свободно, а потом, возле большого города, будет не проехать. Мимо мелькали стоящие вдоль дороги деревья, иногда проносились ветхие домики с обязательными кустами сирени и шиповника во дворах. От быстрой езды настроение стало получше, и он даже обрадовался звонку деда.
Дед с ходу начал ворчать и жаловаться на Татьяну Тимофеевну.
– Ходит и ходит, все окна пораскрывала, сквозняк устроила, кофе наливает – сущие помои…
Тут Матвей его понимал. Пребывая у Матвея в городе, дед пристрастился к хорошему кофе, как ребенок с восхищением смотрел на блестящую кофеварку и даже, по наблюдению Татьяны Тимофеевны, тихонько с ней разговаривал.
Но врачи вынесли твердый вердикт: при таком сердце крепкий кофе смерти подобен. И некрепкий тоже. Татьяна Тимофеевна получила строжайшие инструкции и, надо сказать, усердно их выполняла, тут Матвей всегда мог на нее положиться.
Домработница варила деду ячменный напиток, который походил на кофе так же, как коврик с лебедями, купленный на барахолке, похож на персидский ковер. Именно за это дед больше всего ненавидел Татьяну Тимофеевну.
– Ладно, дед! – прервал Матвей сердитое гуденье в трубке. – Не бухти! Приеду к вечеру – разберемся!
Он ехал весь день, остановился только пообедать в придорожном кафе. Черненькая девушка за стойкой улыбнулась ему и стала похожа на Надю – ту самую Надю, чье тело лежало сейчас в морге, ожидая отправки в родной город.
Матвей вздрогнул, на миг ему стало холодно в жаркий июльский день. Хорошая такая была девчонка, хотя он, Матвей, почти с ней не разговаривал. Она не лезла к нему, вела себя сдержанно, поздоровается, улыбнется скупо и отойдет в сторонку. Или доложит результаты своих исследований – тихо, но твердо. В работе своей разбиралась, хорошим бы специалистом стала… Именно это в ней Матвею и нравилось – что не лезла на глаза, не липла, не отиралась поблизости, не смотрела, облизывая губы, как кошка на сметану.
За последние годы, оставшись один, он привык к назойливому вниманию со стороны женского пола. Все девицы при первом знакомстве, осознав, что рядом обретается персона ростом под метр девяносто, с широкими плечами и ясным взглядом серых глаз, да к тому же упакованная в дорогой джип, задерживали на нем свой оценивающий взгляд. Джип хоть и дорогой, но шикарной машиной его не назовешь. Не потому что дешево стоит, просто сразу видно, что машина куплена для работы, а не для понтов. Матвей много ездил, а дороги в российской провинции только джип осилит. К тому же одевался Матвей нарочито небрежно, считая, что одежда мужчины должна быть чистой и удобной, а все эти лейблы ему ни к чему. Конечно, публику эпатировать он не любил, и если уж положен на какой-то прием смокинг, то нужно взять его напрокат и идти как все. Дело-то в том, что приемы, всевозможные вечеринки и банкеты Матвей ненавидел, считал это пустым препровождением времени. Некоторые полагают, что появляться на людях полезно – это делает рекламу бизнесу, можно встретить нужного человека и поговорить о делах.
Матвей считал, что о делах говорить нужно в офисе или уж пригласить партнера на обед. А на фуршетах и презентациях все равно никакого разговора толком не получится.
Поэтому девицы, видя его, ненадолго задумывались, стоит ли игра свеч.
Когда же становилось известно, что Матвей – владелец преуспевающего предприятия, просторной квартиры в центре города и еще чего-то там, девицы бросались на него, как хищники на добычу.
Матвей безумно устал от их зовущих взглядов, от волнующих, как думали они сами, прикосновений, от навязчивого запаха духов, от случайных встреч, от стука высоченных каблуков, от вихляющей походки.
На работе он такие вещи пресекал сразу. Как только посмотрит на него сотрудница искоса, ресницами помашет, грудным смехом рассмеется, начнет слова томно растягивать или глаза опускать и краснеть при встрече, так он, Матвей, обязательно на нее наорет. Назовет если не дурой, то к работе неспособной, укажет на ошибки в недопустимо грубой форме. Кто-то после такого в слезах убежит, а назавтра уволится, кто-то хама-начальника возненавидит, а кто все поймет правильно и начнет спокойно работать. Конечно, Матвей потом при случае извинится, и инцидент исчерпан. Что делать, хоть и жесткий метод, а действенный. Как известно, болезнь лучше предупредить, чем лечить. Вот он, Матвей, переболел этой любовью, нежностью и семейным счастьем в тяжелой форме, зато теперь у него иммунитет. Только девицы этого не знают и питают на его счет беспочвенные надежды.
Надя была не такая. Серьезная, умненькая девушка, двадцать один год всего.
Матвей тяжко вздохнул. Как ни крути, а четверо молодых, здоровых ребят погибли из-за него. Если бы он не втянул их в это сомнительное дело… Что же все-таки было в том ящике, если из-за него убили четверых?
Официантка принесла его заказ – холодный свекольник и большой кусок жареного мяса с овощами. И вовсе она не похожа на Надю, просто волосы такие же темные, прямые, и загорела сильно.
Матвей поел нехотя, хотя свекольник был вкусный, попросил еще кофе покрепче, потому что от жары и от усталости слипались глаза, и вышел на залитую солнцем площадку перед кафе. Позвонил деду, чтобы извиниться за резкие слова и сказать, что будет часа через три. Никто не снял трубку – наверное, домработница ушла в магазин, а старик проводит время перед телевизором, хоть и ругает нещадно все программы.
Тут Матвей тоже его понимает – если весь день в ящик пялиться, совсем отупеть можно. А что еще делать? – возражает дед. Гулять его Матвей только с Татьяной Тимофеевной отпускает, слаб еще старик. А это деду нож острый. Привык, понимаешь, по лесам в одиночку бегать, к независимости привык, к свободе. Надо будет старика в выходной за город вывезти.
А то еще примется дед Матвея пилить за то, что тот одинок. А сам-то? – вяло возражает Матвей. На что дед всегда отвечал, что у него-то корень на земле останется – это он, Матвей. Хорошо ли, плохо его вырастил, но старался. А что у Матвея никого нету, то в этом только он сам виноват. Серьезнее к жизни надо относиться, не пускать ее на самотек. Работа, конечно, важна, но и семья человеку необходима. Дети, внуки… И пойдет дед Матвея воспитывать. А он вроде и понимает, что дед прав, но ведь и жизнь-то свою изменить не в силах! Перегорело что-то у него в душе, не верит он больше в любовь и семейное счастье. Эх, Ленка, чертова кукла, что ж ты наделала!
О проекте
О подписке