Комнаты Евгении располагались на втором этаже по правую сторону.
За дверью с левой стороны располагались спальня хозяина дома, его кабинет и библиотека, а дальше – две комнаты любимого племянника Мирона.
Открыв дверь в половину дочери, Валентин Гаврилович остановился.
– Что-то сердце покалывает, – пожаловался он.
– Может, вам, дядя, посидеть немного или прилечь? – заботливо проговорил Мирон.
– Нет, нет, – поспешно возразил Бельтюков, – ерунда, сейчас все пройдет. – И он решительно направился дальше.
Все остальные поспешили за ним.
В «девичьей гостиной», как ее называли в доме, на разных поверхностях были разложены всевозможные платья, блузки, юбки, брюки и прочие дамские принадлежности. Но самой хозяйки там не было.
Вера Артамонова, внимательно оглядев всю эту роскошь, всплеснула руками и проговорила:
– Вероятно, Женечка переодевается в спальне, я не вижу здесь шелкового брючного костюма кофейного цвета.
– Ты что, запомнила всю эту прорву барахла? – недоверчиво спросил Филипп Яковлевич.
Вера одарила его снисходительным взглядом и, не проронив ни слова в ответ, пожала плечами.
– Женщины легко все это запоминают, – с улыбкой заметил Василий Афанасьевич, – вы не поверите, Вера помнит все, что надевала во время нашего медового месяца.
– Я тоже помню, – заверил присутствующих Филипп Яковлевич.
– Что ты помнишь, Филиппушка? – не понял его брат.
– Помню, что именно было надето на мне во время моего медового месяца.
– И что же? – не удержался Мирон.
– Я в то время был молодым старшим лейтенантом и с гордостью носил выданное мне обмундирование, – ответил Филипп Яковлевич.
– Не снимая? – поддел племянник.
– Почему не снимая, снимал на ночь и когда шел в баню.
Все невольно улыбнулись.
Валентин Гаврилович постучал в комнату дочери, потом позвал ее:
– Женечка, мы уже заждались. Нехорошо заставлять нас ждать так долго.
Но дочь не отозвалась.
Тогда отец открыл дверь и остолбенел. Его Женя, его свет в окошке и радость всей жизни, лежала на смятой постели в разодранном домашнем платье с выпученными глазами и вывалившимся языком. Вокруг ее шеи смертоносной змеей обвивался черный капроновый чулок.
Все остальное семейство в ужасе застыло за его спиной и очнулось только тогда, когда хозяин дома рухнул на пол.
Кое-кто из родственников хотел войти в спальню, но племянник замахал руками:
– Не ходите туда никто! Мы так все следы затопчем, трогать ничего нельзя!
– Он прав, – пробормотал Филипп Яковлевич.
– Поднимайте его скорее! – закричал Мирон, указывая на беспомощно распластавшегося дядю.
– По-моему, его нельзя трогать, – всхлипнула Вера, прижимая обе руки ко рту.
Но ее муж и Филипп Яковлевич уже подняли хозяина дома с пола и понесли.
– Ой, – всхлипнула испуганная Клара, – там же все завалено одеждой.
– Да, – вклинился племянник, – несите дядю не в Женину гостиную, а в его, положите на диван, я вызову «Скорую». Вера, что ты стоишь? Иди открывай двери в дядину половину, Клара, беги вниз, скажи парням, чтобы проверили, закрыты ли ворота, и осмотрели участок. Пусть обойдут весь сад!
Все безмолвно подчинились его указаниям.
Мирон посмотрел вслед уходящим и, достав сотовый, вызвал «Скорую» и полицию. Потом, тяжело вздохнув, поспешил вернуться в спальню двоюродной сестры.
К приезду «Скорой» и полиции дом напоминал растревоженный улей диких пчел.
Возле ворот машины встретил Филипп Яковлевич Бельтюков.
Мужская часть прислуги рыскала по огромному участку Бельтюковых в поисках посторонних. За исключением повара, который заявил, что ужин готовить все равно надо, и остался на кухне.
К обыскивающим участок присоединился и Василий Афанасьевич Артамонов.
Жена его Вера стояла возле крыльца и комкала в руках шаль, которую сначала хотела накинуть на плечи, но потом забыла о своем намерении и впала в отчаяние, думая о том, что их комфортная жизнь, должно быть, закончилась.
Клара рыдала в своей комнате, куда пришла и Инна, пытавшаяся узнать у девушки, что же именно произошло на втором этаже. Но из ее обрывочных ответов она так и не смогла составить цельную картину.
Серафима Оскаровна Нерадько, узнав о случившемся, сразу отправилась на второй этаж к хозяину. Мирон сначала попытался воспрепятствовать домоправительнице, но потом махнул рукой, и теперь женщина сидела на стуле рядом с диваном, держала Валентина Гавриловича за руку и не сводила с него глаз, из которых текли слезы. Время от времени она вытирала их тыльной стороной полной руки.
Первой приехала «Скорая».
Филипп Яковлевич крикнул от ворот:
– Вера, проводи!
И Артамонова повела врачей на второй этаж.
Доктор посмотрел на Евгению, безнадежно махнул рукой и поспешил за Верой к лежавшему в своей гостиной Бельтюкову.
Мужчина был без сознания, но пульс слабо прослушивался.
Было решено везти его в больницу.
Валентина Гавриловича погрузили на носилки и со всеми предосторожностями понесли вниз.
Машину «Скорой» подогнали к самому крыльцу и загрузили в нее миллиардера.
Никто из перепуганных родственников не требовал поместить его в самую лучшую больницу.
Только племянник заикнулся об отдельной палате, сказав, что все будет оплачено.
Врач что-то буркнул про реанимацию и уже собрался сесть в машину, как подъехала полиция, и подбежавший молодой следователь притормозил его.
Но доктор кивнул на родственников и сказал:
– Они все объяснят, а у меня – тяжелый пациент.
Дверь кабины за ним в мгновение ока закрылась, и «Скорая» с печальным воем выехала за ворота.
Вернувшаяся с осмотра участка обслуга сбилась в кучу.
На все вопросы следователя растерянные мужчины лишь пожимали плечами и качали головой.
– Я все сейчас вам объясню, – сказал подошедший Артамонов, – а они не присутствовали при случившемся.
– Понятно, – сказал следователь и, взяв Артамонова под руку, отвел его в сторону, – излагайте.
К ним присоединился Филипп Яковлевич.
– Вы кто? – спросил следователь.
– Брат хозяина дома.
– Вы присутствовали?..
– Да, – перебил его Артамонов и стал рассказывать, что произошло за последнее время.
Филипп Яковлевич печально кивал, подтверждая правдивость рассказа Василия Афанасьевича.
Полиция произвела опрос свидетелей – сначала родственников Бельтюковых, а затем и обслуги.
Из служащих никто, кроме горничной Клары, не поднимался наверх и не видел задушенной дочери хозяина.
Посторонних при обыске сада обнаружено не было. Ворота были закрыты.
В дом, по утверждению всех в нем находившихся, чужой незаметно войти не мог.
Однако под окном спальни Евгении были обнаружены на клумбе свежие следы.
Полиция выяснила, что они 44‐го размера. Никто из живущих в доме мужчин обувь такого размера не носил.
Мирон привлек внимание полиции к тому, что одно из окон спальни погибшей было приоткрыто.
Плети обвивающего дом плюща были повреждены в некоторых местах. Создавалось впечатление, что кто-то поднимался по плющу в комнату жертвы.
На крыше была закреплена веревочная лестница, с которой эксперт смог тщательно исследовать плющ. Ему удалось обнаружить несколько волокон, предположительно с одежды человека, использовавшего плети плюща для подъема наверх, и пару светлых волосков.
Все это было отправлено затем в лабораторию.
Племянник Бельтюкова нехотя сообщил, что у его сестры был роман с Адамом Верещаком, артистом цирка. Но дядя величал Адама не иначе как прощелыгой и охотником за наследством. В доме Адаму было появляться запрещено, но какое-то время влюбленные встречались тайно.
Потом некто неизвестный донес Бельтюкову, что его дочь проводит с циркачом ночи в отелях. Валентин Гаврилович был вне себя от гнева.
Отец имел с дочерью крупный разговор за закрытыми дверьми. Никто не знал, о чем они говорили, но Евгения рассталась с Адамом. Последний же пришел в бешенство и обещал отомстить. А у Евгении вскоре состоялась помолвка с Репьевым Марком Анатольевичем.
Остальные родственники, повздыхав, подтвердили сказанное Порошенковым.
На вопрос следователя, когда планировали сыграть свадьбу, Мирон замялся и растерянно заморгал.
Вклинилась Вера Артамонова и пояснила, что помолвка была расторгнута.
Кем именно, когда и по каким причинам, никто из присутствующих не знал или не пожелал посвящать следствие в дела, по их мнению, сугубо семейные.
Адреса несостоявшегося жениха следователю также не назвали, зато сказали, что Марк – сын Анатолия Константиновича Репьева, владельца банка «Гера» и сети обувных магазинов «Стойкий башмачок».
На этом опрос свидетелей был завершен, и стражи порядка покинули дом, оставив родню миллиардера и обслугу в полном смятении.
Дело об убийстве дочери миллиардера было передано следователю по особо важным делам Александру Романовичу Наполеонову.
Непосредственный начальник Наполеонова отзывался о нем словами народной пословицы: «Мал золотник, да дорог».
Похвастаться ростом Александр Романович и впрямь не мог.
А что касается всего остального, то, как говорится, начальству виднее…
Наполеонов очень любил фильмы гениального советского режиссера Эльдара Рязанова и искренне уважал его за талант и жизненную стойкость, но он ни за что на свете не согласился бы, что у природы нет плохой погоды.
Есть! Иногда не просто плохая, а даже отвратительная! Вот, например, сегодня. За окном с ночи, не переставая, хлестал ледяной дождь.
В углу кабинета сушился зонт следователя. Всего-то и надо было пробежать несколько шагов от автомобиля до крыльца здания, а зонт залило водой так, словно Наполеонов гулял под тропическим ливнем.
И, судя по всему, дождь намерен был омрачать настроение Наполеонова еще долго…
Вздохнув, следователь отвернулся от окна и углубился в материалы дела.
В гостиной дома частного детектива Мирославы Волгиной горел камин. Тихо потрескивали дрова, танцевало свой вечный танец оранжевое пламя…
В доме не было холодно, камин разожгли для уюта и хорошего настроения.
В гостиной сидели трое – сама Мирослава Волгина, ее секретарь и с недавнего времени незаменимый помощник Морис Миндаугас и его кошачье величество пушистый черный кот Дон.
Кот дремал, время от времени приоткрывая то один, то другой янтарный глаз.
Мирослава листала сборник стихов своей тетки Виктории Волгиной «Осенние этюды».
Вообще-то Виктория была прозаиком, но иногда писала стихи, и издатели сами предложили ей выпустить небольшой сборник осенних стихов.
Книжка была прекрасно иллюстрирована местной художницей Лидией Заречной, с которой Мирослава и Морис познакомились, расследуя одно из дел. Хотя могли бы познакомиться и раньше – Заречная работала с Викторией не один год, просто с ее племянницей до этого не пересекалась.
Морис же был просто погружен в свои мысли.
Он ничего не имел против дождя…
Ему нравилось сидеть в гостиной в компании хозяйки дома и ее кота…
Под рукой Мирославы прошелестела страница, и Миндаугас вздохнул. С Мирославой ему было и хорошо, и сложно одновременно.
Он часто вспоминал, как решил поехать в Россию к другу.
Многие друзья и знакомые не понимали его. Зачем литовцу ехать в Россию?! Тем более после распада Союза?
Он должен быть сумасшедшим!
…Или романтиком…
Для себя Морис выбирал второе.
Миндаугас нежно погладил густую шелковистую шерсть кота.
Мурлыканье Дона по громкости и интенсивности напоминало воркованье голубя.
Кот щурил свои яркие янтарные глаза и терся пушистой щекой о плечо Мориса.
Под холодной внешностью Миндаугаса скрывалась пылкая душа.
Но вряд ли кто-нибудь, кроме Дона, догадывался об этом.
Может быть, Мирослава? Но она не раз подчеркивала, что ценит в нем проницательный ум и… хладнокровие…
Из раздумий его вывел телефонный звонок.
Он снял трубку:
– Детективное агентство «Мирослава» слушает.
Послушав собеседника с минуту, он передал трубку Мирославе:
– Ваша тетя…
Мирослава взяла трубку:
– Да, привет, тетя!
Пауза. Потом Мирослава переспросила:
– В воскресенье? Хорошо. Да, постараюсь привезти обоих. – Мирослава с улыбкой покосилась на Мориса.
Еще после нескольких «да», «хорошо», «угу» она попрощалась с теткой и положила трубку:
– Тетя приглашает нас в воскресенье на Синичник.
– Синичник? – удивился Морис.
– Да, 12 ноября отмечается.
– Но в воскресенье не 12‐е, – рассеянно проговорил он.
– Ну и что, – пожала плечами Мирослава.
Миндаугас не стал спорить, потому что понимал, что это бесполезно. На всякий случай он решил выяснить, что это за праздник такой – Синичник, и попросил Волгину объяснить ему.
– Синичник – это Синичкин день.
– Птицы?
– Ну, да. Считается, что в этот день птицы, которые остаются зимовать в наших краях, перебираются поближе к людям. В старину даже верили, что в этот день синицы собираются стаями и весело щебечут, отмечая свой праздник. На Руси издавна существует традиция развешивать кормушки для синиц и других птичек.
– Не только на Руси, – заметил Морис.
– Ну, да, – согласилась Мирослава.
Она помолчала, а потом добавила:
– Еще в этот день отмечают день Зиновия Синичкина, был такой епископ-чудотворец, жил, кажется, в III веке нашей эры.
– Понятно, – сказал Морис.
– Так ты не против того, чтобы пойти к тете Вике в гости?
– Почему я должен быть против? – повел плечами Миндаугас.
На самом деле он симпатизировал Виктории Волгиной. С его точки зрения, она была весьма своеобразным и интересным человеком. Нравился ему и молодой муж Виктории Игорь. Он был на 16 лет моложе супруги, жену свою обожал и буквально сдувал с нее пылинки.
Разница же в возрасте с Мирославой и Морисом у него была всего три года.
При этом Мирослава умудрялась величать мужа тетки дядюшкой…
Морис, естественно, называл его по имени.
– Хочешь, я прочитаю тебе одно тетино стихотворение, как раз к сегодняшней погоде?
– Хочу.
– Тогда слушай:
Хуже нет такой погоды!
О проекте
О подписке