– Да саженей двести, не больше, если мерить варварской мерой. Бери, милсдарь, ближе к горам да топай по лесочку сосновому. Только уцелело ли озерцо? В Семи Княжествах нынче кругом инако.
Прав был Стейси, голова бедовая. Некогда эти благие земли подпитывал щедрый Алер, забирая в себя речушки с Мельт, тёк вольготно и бурно, насыщая влагой озерца да болота, что встречал на пути. А теперь могучий и вздорный поток торил русло в обход Семи Княжеств, ломая напором воды Олету, снося деревни и города.
Они ехали по Семикняжью от Сельты, перейдя Бир, приток Алера, по мосту возле крепости Бирва, той, где сотни Нахара-в-Шапке осквернили статую Разрушителя. Да будет Нахар проклят во веки, да покроется плесенью шапка его!
Грустная песнь ждала путников, плач о погибших в трясении тверди. Мельты – горы грозные, злые. И в спокойную пору то камнем метнут, то селевым потоком накроют, то прорвётся скрытая перемычка, отделявшая горное озеро, да сметёт ледяной водою деревню. Издревле глаголют мудрые люди: не селись у подножия Мельт!
А тут землю тряхнуло! Возле самых корней! Как устояли, родимые, одному Эттивве и ведомо, заслонил, видать, Разрушитель, прикрыл Инь-Чиань щитом своим рудным.
Мельты выжили, но лик поменяли. Посыпались кряжи в долины, смели городишки, пожгли огнём, затопили студёной водицей.
Страшное делалось в Семи Княжествах. Вроде война не достала, а трупы и схоронить-то некому. В какое село не зайдёшь, знай нос затыкай да в подвалах шарь, вдруг где съестным разживёшься. Думали поначалу по-честному: в харчевнях питаться, ракушкой платить за хлеб и вино, ан нет! Не дал Единый честного промысла, мародерствовали на чужой беде. А куда деваться, святоша Бабник, коль харчевни здешние опустели, а зверьё рвало копыта да когти, птица трудила крылья, прочь спешила от разорённых гнёзд? Провиант ведь брали с собой под расчёт, а сочли до обидного мало.
Снова пожрать захотелось, да так, что в подлом животе заурчало. А казалось бы, только ложку обмыл и припрятал за голенище!
Эрей насмешливо выгнул бровь. Это славно получалось у братко, бровями двигать, что речь толкать. То похвалит, то выбранит, то пошлёт далече, куда сам ни в жисть не пойдёшь. То спросит строго, то удивится. Хорошие брови, кратче, говорливые, не то что хозяин.
Сказал бы лучше, чем насмешки строить, где провизию искать в мёртвом лесу? Сходить, что ли, с Бабником к озеру? Может, рыбой удастся разжиться?
Эрей посмотрел, потемнил глазами: сходи, Святогор, коли не трудно.
Викард оглянулся на Истерро, хмыкнул.
Бабник уже встал, развернулся к горам и пытливо взирал на лес, на славный такой соснячок, переломанный сошедшим обвалом. Кто его знает, светлую душу, может, вирши слагал, может, сосны считал! Такого одного отпустить к озерцу, всё равно что день потерять впустую. Потому как придётся искать, аукать, будить тишину надсадными воплями.
– Я с вами пойду, настоятель! – подскочил настырный Дар Гонт.
Это добре, этот пускай шагает, отмывается от встречи с Милиной. Одолела парня кручина, такой заразе сердце вручил!
– Ну и я пойду, – оживился Вран, отлынивая от мытья котелка. – Моя печаль всех суровей: приставили к поварёшкам, чтоб вас Князь покарал, мрази дурные!
– Раскаркался, – захихикал Ван-Свитт, – разобиделся, добрый молодец, кашу-то клинком не приправишь, навершием не посолишь! А кто ты, Вран, без руды прадедовой?
Альбин отмахнулся от Стейси Ван-Свитта: тот умел, коль дела не находилось, прицепиться клещом к больному месту да шевелить хоботком, расчесывать. Был бы Эльфик в дружине, пытал бы его, изводил поминутно попрёками. Но ушёл из отряда Сольбери, остался в степи над Алером вместе с насмешником Гварком, умевшим отбрить и Тверка, и Стейси. Сгинули оба в очищающем пламени, хотя мерещилось: следом едут, вот-вот догонят дружину мразёвскую.
Викард смекал, что к чему. За Бабником тени тянутся, кровавые, неспокойные, не хотят отпустить, уцепились за сердце, царапают злыми когтями.
Трудно примириться с виной. Трудно простить себя самого, особенно если виниться не в чем. Вот и бродит Бабник смурной, ищет покоя, да только куда там! Тени-то всё равно при нём, не отпеть, не отмолить, не отвадить. Сам им сердце сует, нате, ешьте…
Ох, опять на еду потянуло!
Варвар прищурился на побратима: мол, компания собирается, не заблудится Бабник, не собьется с пути! С ними шагать али как?
Эрей бровью стрельнул, что лук разрядил: верхами иди, Святогор, силушкой подмастерья Скалистого острова.
Это добре, братко, отчего не размяться? Можно и станцевать соколику!
Викард от души потянулся, осерчал на дурную кашу и скверного кашевара, побрел в кусты на краю полянки, тираня завязки портков. А сам с одного прыжка на сосну, по веткам, стволам шустрой белкой-летягой да так, что ни деревца не качнуло, ни иголочки не прошуршало.
Хорошо было в сосновом бору, душисто, смолисто, да больно тихо. Ни пичуги певчей, ни дятла-труженика, ни деловитых мышей в подлеске. Даже жуки-комары не жужжали. Больно схоже с одной дубравой, с той, где обелиск и белый клевер. Не любил Викард таких схожестей.
Возмечтавшие смыть печали шагали молча да скучно. Им бы с кем словом обмолвиться, выговорить беду, разделить! Нет, молчат, как деревянные чурки, на которых ремесленный люд Инь-Чианя резал лики детворе на потеху. И смешные, и соком ягодным крашенные, а молчат лубяные игрушки, сам придумывай, что им надобно, речи мудрые приставляй к губам.
Что тревожило Истерро, Викард прознал. О чем тосковал Даритель, смекнул. А зачем понесло к озеру Врана? Неужто каменья мажьи искать? Падок был ворон на дармовое богатство! Ишь как вскочил, заторопился…
– Думаете, озеро нам поможет? – это Бабник сорвался, спросил Дарителя. Не могут Светлые долго молчать!
– Вымыться хочу, настоятель, – голос у Гонта был сухой, с надломом, и улыбку он натянул такую, что кожа едва не трескалась.
– Вам бы исповедаться, Дар! – очень тихо предложил Истерро, так, что Викард еле расслышал. – Любую боль облегчает молитва.
– Кроме вашей? – съехидничал гнусный малец, спрятал за насмешкой открытую рану, к которой пристроился Бабник.
– Мою тоже, – не обиделся Светлый брат. – Без молитвы всё прочее утратит смысл. Если б я не верил, полковник, разве смог бы жить и дышать?
Альбин Вран слов напрасно не тратил, оборвав причитания и обидки, едва отдалился от лагеря. Шёл по сосновому бору мягко, едва шурша опавшей хвоей, неслышный за шелестом, хрустом и треском, поднятым товарищами по походу. Вран их слушал вполуха и крутил головой, будто силился разглядеть за кустами кого-то знакомого или опасного. Учуял Викарда, опытный мразь? Или кого иного? В одиночку охотится, негодяй?
Озеро Шести печалей оказалось невелико, плюнуть с берега на берег можно при желании и попутном ветре. Не особо чистое, муть да ил, лично Викард бы в него не полез и пить без нужды побрезговал. А опечаленные скукожились, что сморчки, да потянули рубахи с портами. Совсем одурели, болезные!
Альбин Вран оказался мудрее. Палец в воду ткнул, призадумался. Взвесил печали на весах осторожности. И в глубину не полез.
Видно, печалей в нем скопилось на палец, но скорее учуял Вран, что водица стухла от сброшенных трупов. Мразь присел гадливо на берег, нос породистый, что воронов клюв, скривил, рудный меч положил на колени.
Надо же, дедов клинок прихватил! Не руда ли толкала мразя к воде?
Викард устроился хищным коршуном на макушке скрипучей сосны. На открытое место не сунулся, незачем. С рослой сосенки далече видать: и поле, взрытое камнепадом, и кругляшек озерца, и двоих дураков, рискнувших купаться в помоях. Вон стоят, сомневаются, мнутся, что девки. Зашли по колено, а дальше-то боязно, вдруг дурное притаилось под ряской?
Даритель первым шагнул в глубину, увлекая за собой монаха. Воин, полковник, гений стратегии. Кем ещё себя мнит в детских грёзах? Представил, герой, как вернётся в лагерь, испугавшись тухлой воды. Насмешки Стейси к себе примерил, ехидные присказки Тверка. Вот он где, настоящий страх для гордой и глупой души!
Истерро побрёл вслед по привычке, успел примириться Бабник, что вели его люди с мечами. Сделал пару шагов, оступился, по уши окунулся в жижу, забарахтался, баламутя ил. И заорал во всю мощь светлой глотки.
Потому как всплыли из липкой топи, в пузырях ядовитого газа, не один труп и даже не два. Всплыли несчётно, как по команде: белые, тухлые, рассечённые шрамами, изъеденные водяным червём. Воины и сиволапые, купчишки, дровосеки, девки дурные, прибежавшие от любви топиться. На добрую хоругвь набиралось, но тут уж Берсерк не стал пересчитывать. Потому как Бабник завопил пуще прежнего, уже не от страха, от боли, рванул прочь, а уйти не сумел.
Закричал, забарахтался в ловушке Даритель, но Вран не зря морщил нос над водицей, мигом скатился вниз, ударил рудой наотмашь, полосуя поганое озеро. То завизжало пронзительно, тонко, аж кровь из ушей потекла. А Бабник всё мучился, бился, всё соскальзывал в скопление пузырей.
Ну да Викард был уже рядом.
Он успел подскочить, прыгнул Врану на плечи, оттолкнулся и плюхнулся рядом с Истерро, обрубая жгучие нити, белёсые, что жабья слизь, оплетавшие ноги Бабника.
– Для чего тебе кинжал, мразь недоделанный? – пристукнул Светлого по щекам, легонечко, приводя в сознание. – На закорки ко мне взбирайся, друже! Вран, тащи на берег Дарителя!
Альбин Вран в приказаниях не нуждался. Знай лупил по воде рудным мечом, отсекая стрекала и щупальца. Отпихивал в сторону мертвецов, норовивших уцепить за одёжу. А те лезли вспученными боками, торопились взять мразей в кольцо, пялились бельмами в самую душу, пальцы скрюченные тянули.
Ай да Бабник! Ай молодца! Сыскал-таки, чем потешить друга!
– У всякой красивой легенды есть вонючее исподнее на самом дне! – поведал Вран повеселевшему варвару.
А Викард и не спорил, зачем? Слова – мусор, одна лишь руда права. Руби, коли, очищай от печалей. Вон их сколько из озера лезет, ядовитые, шипастые, ненасытные! Тут не шесть, тут по дюжине каждому, кушайте, не обляпайтесь!
Ох, несладко бы им пришлось, но тут и Стейси Ван-Свитт подскочил, и Даждьбор, и древоид Тверк на бегу метнул стрелы в зловонный пузырь, вздувшийся посередь бурой жижи. Братко камушки растёр, заискрил ногтями… Так что танец иной начался, задорный, с прихлопами и притопами.
Вместе вынули страдальцев из озера: вот уж воистину очищение, за Калиткой печалей нет. Те ободранные, окровавленные, изрезанные острыми нитями, идущими от пузырей, но живые, черти, живые! Аж от сердца отлегло, до того хорошо! Орут, катаются по земле, колотят руками-ногами. Праздник!
Стейси опознал в твари иггота, и откуда тут взялся шестиног ядовитый? Ну дак мрази – народ любознательный, рады всякой мерзостной гадине. За щупальца её да врастяжку, чтоб неповадно монахов утаскивать. А братко кремнёвым пламенем шварк. Снова визг и писк, и новые трупы, упущенные запасливой тварью. Страшно. До глумливого хохота. До полоумных причитаний Ван-Свитта, до восторженных ругательств древоида.
– Щупальца у него съедобные! – поделился всезнающий Стейси, воздев вверх поучающий палец. – Хорошо в углях запекать, милсдари, предварительно размягчив о камень.
– Ну-ка, мрази, подсушим гада! А потом отобьём, раз положено.
– Воистину так! – заокал Даждьбор. – Наконец-то пожрём от пуза!
На поляне кого-то обильно вырвало, должно быть, чувствительный Бабник расстался с остатками каши. Эх, светлого кормить, что провизию выкинуть!
Вот братко с душой подступил: смекнул, что добыча наметилась знатная, и жарит игготу стрекучую бороду. Коняга его, огнедышащий Дэйв, тоже трудится, припекает сверху. Пахнет не то чтобы аппетитно, но едой, мрази, едой!
– Вот вам и озеро Шести печалей, – подвёл черту Альбин Вран, разрубая мечом хитиновый панцирь, защищавший мясистое тельце иггота. – Вот вам и шесть мажьих камней. Приманка для простачков.
Даритель, пожжённый стрекалами, скривился, будто щупальцем вдарили, но смолчал, лишь запыхал от злобы. Или от боли, поди разбери!
Истерро и спорить не стал. Эх! Раньше бы сотня вопросов да полсотни оправданий в придачу. Тихий стал, скучный, душой переломанный. Иногда Викарду казалось: подменили Белого Бабника, так, одну оболочку оставили. За это хотелось поднять Нахара и убить негодяя заново.
Истерро уже пытался лечить, Гонта ли, Викарда, Врана, без разницы. Его били по простёртым рукам и обмазывали травяной кашицей, что разжёвывал ехидный Тверк, насобиравший по кустам всякой дряни целебной.
– Хорошее озеро, – смирился Бабник, подчинился приказу учителя. – Я не знаю, как Дару, а мне полегчало.
– Вывернуло тебя, – не купился Ван-Свитт. – Оттого и лёгкость в желудке. Но коли веруешь, веруй. Вдруг и вправду проснёшься, красавица?
Стейси кривлялся, а Викард учуял, как отходит в сторону тень Сольбери, будто с щупальцами-стрекалами отпали и тонкие нити, что держали Эльфика на поводке, накрепко примотав к Истерро. Где-то рядом улыбался рыцарь Гварк, наконец-то свободный и лёгкий. И Викарду хотелось помахать им рукой, не приветливо, а чтоб торопились, чтоб убирались, наконец, к Калитке, пока Бабник не спохватился.
Но Сольбери медлил, тупил. Смотрел то на Бабника, то на Врана с Дарителем. То на Эрея Тёмного. Силился знак подать, а не мог. Лишь морщился и крутил головой, цеплялся за лоскут зримого мира.
В предзатменных сумерках пахло листвой, прелой, осенней, влажной.
Эрей, оттирая посох от слизи, не глядя на тень, кивнул. Бессознательно щёлкнул пальцами.
Что-то понял, братко, на что-то решился.
И тень Сольбери растаяла, языком тумана потянулась к Мельтам, затерялась в отрогах гор.
Эрей окликнул целькона. Вместе с огнедышащей тварью запалил гнильё в чаше озера, выпаривая дурную воду. И вскоре от озера Шести печалей осталась лишь вонючая яма с кусками разложившихся трупов.
Измученный Истерро не помнил, как его дотащили до лагеря. Будто не было дороги по лесу, моргнул – и уже на поляне, жмётся спиной к сосне. Голова кружилась, во рту было сухо, усталость пригибала к земле, а спать – не получалось, хоть плачь. Лишь закрывал глаза, как видел всплывающих мертвецов с синими протухшими бельмами. Липко от страха, потно. Тошно.
Мрази вовсю уплетали добычу, а Белого Бабника тянуло в кусты. Уж и нечем было пачкать траву, одна желчь выходила горлом, а не мог успокоиться и принять, что можно запросто съесть такое!
Добрый Стейси со старческим чмоканьем доверительно поведал монаху, что игготы свежак не кушают, ловят простаков и тащат на дно, где вымачивают до загнивания. А пока тушка жертвы томится, питаются чистой энергией, что есть в каждой твари разумной. Съедают душу, как сладкий пудинг, выпивают мечты, словно коктейль. Оттого их щупальца жирные, сочные, только шкуру разбить, грубовата…
Тут Истерро снова стошнило. И Эрей запретил кулинарные диспуты.
Но сам от иггота не отказался, охотно подставил миску. Ел, смаковал куски, причмокивал. Целькону шкурки кидал. Бог Единый! За что караешь?
Как тут забыться? Заснуть хоть на час?
– Вам только повод дай пострадать, – тихий голос Эрея заставил подпрыгнуть и сесть с колотящимся сердцем. – Пристрастился Свет к бичеваниям.
– Не спится? – спросил Истерро, борясь с невразумительной дрожью.
– С вами разве уснёшь? Я принёс отвар, пейте, Бабник. Только залпом, договорились?
Истерро сунул нос в кружку, закашлялся. Но смирился и проглотил, как просили, обжигая язык и нёбо. Его скрутило от горечи, скукожило, выжало, будто салфетку. А когда вернулось дыхание, Тёмный всучил ржаной сухарь с куском солёного сала, явно из варварских тайных припасов.
– Ешьте. Вы потратили много Силы, отдали твари энергию.
– Я не смогу…
– Да бросьте! – равнодушно отмахнулся Эрей, отказываясь проникаться сочувствием. – Всё вы можете, Бабник, просто любите ныть. Постарайтесь уйти в Океан.
– Пробовал, – вздохнул Истерро, даже руки воздел к небесам, словно хвастался поднесённым салом. – Не получается у меня.
– Даже так? Уже интереснее. Я думал, Океан отдалился, потому что близко Руда. Но с вами-то этой проблемы нет.
– Почему? – от удивления Бабник безотчётно куснул сухарь и вдруг осознал, что голоден. Так сильно и дико, что забыл про иггота!
– Потому что вы Светлый, – выгнул бровь Эрей. – Единый Бог, дай терпения. Истерро, вас питают руды! Столько лет жили, не чуя Силы, не зная её истинной мощи. А потом связались со мной, с Викардом, с мразями, увешанными серебром. Ваша Сила проснулась, Бабник, оттого, что кругом руда.
Монах взял у мага второй сухарь, вдумчиво сгрыз, облизал пальцы. Половину звёздного круга назад подобный жест вызвал бы обморок, а теперь даже в голову не зашло, как он выглядит со стороны, хорошо ли уложены волосы и красивы ли складки походной рубахи. Пообтрепался Глас Рудознатца, растерял ритуалы Света.
А что обрёл? Реальную Силу? Неужели советник прав и светлая Сила приросла от руды? То, что Истерро сладил с войском Нахара, свершилось лишь оттого, что стоял он на поле брани?
Издревле Светлые жезлы напоминали кинжалы. Откуда пошёл этот странный обычай в миролюбивой Венниссе, не знали даже верховные Братья, допущенные к тайным знаниям. Как просто объяснилась загадка! Изначально жезлы и были кинжалами, сделанными из чистой руды. Без каменьев и иных украшений. Серебро и железо, алая медь – вот что питало первородных магов. А любимое ныне золото слабо, застит взгляд, подменяя церемонией веру. Отрекшись от руд, Свет утратил Силу, отказавшись от битвы – утратил право.
– А ведь Пастыря все зовут Рудознатцем…
О проекте
О подписке