Читать книгу «Метро 2033: Призраки прошлого» онлайн полностью📖 — Марии Стреловой — MyBook.
image

Ноги казались ватными, в висках гулко стучала кровь, рубашка неприятно липла к взмокшей спине.

Юноша дошел до кабинета, открыл дверь в маленькую каморку, служившую ему спальней, и без сил рухнул на кровать.

Ему хотелось поговорить хоть с кем-нибудь, но с кем? Сейчас ученый с внезапной ясностью осознал, что у него нет друзей, которые поймут и не осудят. Стоит ему высказать хотя бы одну мысль из тех, что раскаленными углями ворочались в голове, на него мгновенно донесут.

Заключенные и подопытные считают его врагом. Так и есть, кто он, как не изверг и мучитель?

Женя умирает в карцере, Марина спит после нервного потрясения. Куда бежать, с кем посоветоваться, как облегчить измученную сомнениями душу?

Диме было жутко, его трясло. За двадцать два года у него не было ни единой родной души. Он всегда с презрением относился ко всем, кто ниже него, а таковыми были все, кроме Рябушева и Доктора Менгеле. А для своего учителя ученик стал предателем, и расплата не заставит себя ждать.

Дмитрий поднялся, пошатываясь и хватаясь за стену, и направился в одну из камер, закрытых тяжелой дверью с решеткой.

Пленник вздрогнул, потревоженный светом, и проснулся.

– Нет, пожалуйста, не надо… – в ужасе прошептал он, пытаясь забиться в угол.

Юноша захлопнул за собой дверь и сел на пол рядом.

– Я пришел с миром. Выслушай меня, – почти жалобно попросил он.

На него смотрели испуганные, полные муки глаза.

– Я пришел каяться… – тихо сказал Дмитрий. – Я осознал. Прости меня. Знаю, что не простишь, не сможешь, но все равно прошу.

Подопытный облизал потрескавшиеся губы, и ученый протянул ему флягу с водой. Несчастный жадно пил.

– Как тебя зовут?

– Номер сто двадцать два, – выговорил мужчина незамедлительно. Сколько раз он повторял это, зная, что секундная задержка грозит ему новой болью.

Дима вздрогнул, стиснул кулаки, впившись ногтями в ладони. Несколько дней назад он приказал оставить пленника без еды за то, что тот, измученный очередным экспериментом, не сумел повернуться к нему лицом, когда ему было приказано. Сейчас сознание юноши затопил липкий ужас, он не мог поверить, что еще вчера для него это были не люди, а номера, подопытные.

– Не надо. Как твое имя?

Несчастный дернулся, съежился, желая казаться незаметным, но взгляда не отвел, смотрел в лицо мучителю, ожидая разрешения.

– У меня нет имени, – наконец выговорил он. – Меня зовут номер сто двадцать два.

– Господи, что же мы все наделали! – вскрикнул Дима, и из его глаз брызнули отчаянные слезы. – Нет, нет! У тебя есть имя, ты – человек! Почему я раньше этого не понимал?!

Подопытный молча смотрел на него, отупевший и безразличный. Молодой ученый плакал, стоя на коленях перед тем, кого он сам измучил, и умолял простить его. Дмитрий не заметил, как дверь за его спиной открылась, и обернулся лишь тогда, когда лицо пленника на мгновение перекосилось страхом.

Доктор Менгеле равнодушно скользнул взглядом по камере и в упор посмотрел на своего ученика. Его лицо, холодное и злое, исказилось гневом.

– За мной, – коротко приказал он, но Дима не двинулся с места. – Или сразу останешься здесь? Я сказал, за мной!

Молодой ученый поднялся и поплелся за Геннадием. Ему казалось – так осужденные на смерть поднимаются на эшафот. Все было кончено…

Учитель пропустил юношу в кабинет, закрыл дверь на замок и кивнул на стул в углу. Дмитрий присел на край жесткого сиденья и замер, глядя в пол.

Геннадий остановился рядом с ним, спокойный, и от этого еще более страшный.

– Ты не выполнил то, что я приказывал, – зловеще сказал он.

– Да, – тихо подтвердил ученик и вытащил из кармана полный шприц.

– И почему же? – под низким потолком, казалось, сгустилась черная туча.

Дима поднял глаза, встретился взглядом с Доктором Менгеле. В горле застыл комок, желудок скрутил спазм.

– Потому что вы не имели права отдавать преступный приказ, – наконец выговорил он и сжался на стуле, ожидая удара.

Геннадий Львович удивленно поднял брови, ответ юноши на мгновение шокировал его.

– Что ты сказал? Преступный… приказ? – раздельно выговорил он.

– Да! Вы преступник и палач, и я вместе с вами! И я отказываюсь отныне принимать участие в ваших экспериментах, они бесчеловечны! – крикнул Дмитрий с невесть откуда взявшимся бесстрашием, больше похожим на помешательство.

– Что? – еще тише повторил Доктор Менгеле, и юноше показалось, что в кабинете закончился воздух.

Молодому ученому было настолько страшно, что внутри все будто окаменело.

– Повтори, что ты сказал, паршивец! – рявкнул Геннадий, выходя из себя.

– Вы – убийца! Мы мучили людей не из любви к науке, а из осознания собственной власти и превосходства! Мы – фашисты, Геннадий Львович, и вы – самый страшный из нас! Я отказываюсь участвовать в ваших экспериментах, отказываюсь! – крикнул Дмитрий. Его накрыла истерика. По лицу снова потекли отчаянные, горячие слезы.

Доктор Менгеле цепко схватил его за подбородок и заставил смотреть в глаза.

– Послушай меня, маленький мерзавец! – проговорил он, едва сдерживаясь, с побелевшими от ярости губами. – Ты все равно будешь участвовать в экспериментах, но в каком качестве – зависит от тебя. Проси прощения, и я спишу твою выходку на буйное помешательство, решу, что ты заболел. Будешь упорствовать – ты знаешь, что тебя ждет. Проси прощения!

Дима трясся, будто в ознобе, всхлипывал, но внутри у него росла и крепла уверенность, которая могла бы стать готовностью к жертве.

– Нет… – едва слышно выговорил он, давясь рыданиями.

Геннадий ударил его по лицу, потом еще и еще.

– Паршивец! Диверсию задумал? – рычал Доктор Менгеле, сопровождая каждую фразу звонкой пощечиной. – Сколько сил в тебя вложено, а ты вот как? Проси прощения, дрянь!

– Нет! – Дима попытался закрыть лицо руками.

– Не смей! В глаза смотри, подлец, кто тебя надоумил? – учитель наотмашь ударил его по тыльной стороне ладони, потом снова по щеке.

Геннадий толкнул ученика на пол и избивал ногами, беспомощного, жалкого.

– Знаю кто, Алексеева, будь проклята эта дура, больше некому! Говорил я Андрею – на цепь ее и в камеру, нет же, помощница, разумный человек, как же! Что она тебе наплела? Отвечай! – кричал он, брызгая слюной. Его глаза были совсем дикими.

Дмитрию было жутко. Он видел своего учителя таким не раз, когда кто-то отказывался исполнять его приказы, но всегда был по другую сторону баррикад, рядом с ним, как соратник. Теперь он стал врагом.

Юноша будто увидел себя со стороны – как он сам, с перекошенным от злобы лицом, мог ударить того, кто осмелился ему возразить. Бил, потому что мог, считал, что имел на это право. Теперь он сам стал жертвой, и в искаженном, полном жестокости лице Доктора Менгеле он узнавал себя. И от этого становилось еще хуже.

– Почему?! Зачем вы сделали из меня чудовище?! Почему?! – выкрикнул он, выплескивая наружу боль и раскаянье.

Геннадий на мгновение замер, сделал шаг назад, сверху вниз глядя на своего ученика.

– Я сделал? Ошибаешься, мальчишка, ты сам стал таким, добровольно, – прошипел он.

– Я выполнял ваши приказы! Всегда, безоговорочно! Зачем вы сделали это со мной?

Доктор Менгеле сощурился, опустился на корточки рядом с ним.

– Сколько времени я потратил на тебя, маленький ты мерзавец… – разочарованно протянул он. – Сколько раз объяснял тебе, что мы трудимся на благо выживания. В нашем деле нет места жалости и бабским соплям, и вот, когда я научил тебя всему, что знал сам, возвысил тебя до небес, над всеми жителями бункера, ты бросаешься упреками. Знаешь, мне обидно, что мой лучший ученик, практически научный гений, стал мне врагом, решил ослушаться. Слишком много ресурсов вложено в тебя. Но ты будешь жестоко наказан, если я не услышу слов раскаянья и просьбы о помиловании. Мне будет жаль не тебя, а лишь своих сил, хотя, признаюсь, я разочарован и даже несколько огорчен тем, что мне предстоит искать нового человека, который вряд ли будет так талантлив, как ты. Но уясни для себя, щенок: я сделаю так, чтобы ты умолял о смерти, но ты будешь жив еще очень долго. Проси прощения сейчас, и мы забудем об этом.

В голосе ученого сквозило разочарование, смешанное со злостью. Не стоило рассчитывать на милосердие.

Дмитрий закрыл глаза, не желая видеть и слышать. Здравый смысл подсказывал ему, что сейчас нужно встать на колени и признать свою ошибку, и все будет так, как раньше. Но что-то внутри противилось этому, не давая сказать нужных слов. Перед глазами стояли изувеченные фигуры его подопытных. Юноше казалось, они рядом, поддерживают его, и становилось легче не отступить, не отказаться от внезапно открывшейся истины, окончательно переступив черту.

– Не хочу. Простите за то, что предал вас, учитель, но то, что мы натворили, – за гранью разумного. Это не наука, не выживание, это сумасшествие и дикость. Делайте, что хотите, но я больше не с вами, – тихо сказал Дима и сжался, ожидая удара.

Доктор Менгеле брезгливо ткнул его носком сапога.

– Вставай. Я даю тебе ночь на раздумья, спать ты сегодня не будешь. Посидишь в карцере, подумаешь, что можешь потерять. Захочешь вернуться – я дам тебе успокоительного, ты выспишься, и мы забудем это недоразумение. Откажешься – пеняй на себя.

Из-за двери появился конвоир, Геннадий тихо отдал ему приказ, и Дмитрия увели. Перед его глазами все плыло, на лице наливались кровью синяки. Страх не ушел, но прежнее отчаянье становилось уверенностью и готовностью искупить свою вину страданиями, пройти очищение болью и погибнуть как мученик. Юноша уже считал себя приговоренным к смерти, а внутри росла решимость идти до конца.

Солдат втолкнул его в карцер, бросил рядом серую рубашку заключенного с нашитой белой полоской-номером.

– Триста четырнадцать… – одними губами выговорил Дмитрий.

Он знал, что нужно делать. Кому, как не ему, были лучше всего известны порядки, которые он сам так требовал соблюдать от несчастных пленников его и Доктора Менгеле?

Юноша стянул с себя рубашку, расстегнул ремень. Ему вдруг стало до слез жаль отдавать пряжку в виде руки скелета, хулиганскую штуку, которую он случайно нашел на поверхности в одну из первых экспедиций, и больше с ней не расставался. Но если спрятать – отберут силой, и снова будет больно…

Дима осторожно погладил пряжку пальцем и бросил ремень на пол. Это конец. Ему показалось, что этим жестом он лишил сам себя последней надежды на спасение. Всеобщее почтение, основанное на страхе, хорошая еда и чистая постель остались в прошлом, за дверью его тюрьмы, а ему – серая форма заключенного с нашитым номером, холодные бетонные стены крохотной каморки и бесконечная пытка до конца его недолгой жизни.

– Встать! Номер! – гаркнул солдат, заглядывая в карцер.

Молодой ученый тоскливо взглянул на него, но не нашел в глазах тюремщика сострадания. А ведь когда-то они были приятелями. Когда-то. Еще вчера.

– Номер триста четырнадцать, – четко выговорил Дмитрий. Ему нужно было время, чтобы подумать о своем положении. Он мог получить передышку, только безоговорочно выполняя команды часового. Возможно, тогда его оставят в покое.

Солдат забрал его одежду и захлопнул дверь. Юноша остался один в темноте и тишине, привалился к стене, покачиваясь на волнах боли.

Нужно было решить, что делать дальше. Хотя, впрочем, какой в этом смысл? Где-то в глубине души Дима принял решение еще утром, когда встретился с Мариной в коридоре.

Один. Совершенно один, для всех чужой. На жителей бункера он всегда смотрел свысока, не считая их равными себе. И теперь, когда он упал с пьедестала, они с радостью плюнут в него и растопчут.

Остальные… О, они будут мстить. Человеческого сострадания в них уже не осталось, каждый сам за себя, этого так старательно добивался Доктор Менгеле, а вместе с ним – его ученик. Разделяй и властвуй. И с этой задачей они прекрасно справились. Эти люди порвут своего мучителя голыми руками, если Геннадий Львович решит оставить его с ними наедине. Но глупо было бы рассчитывать на такую простую смерть.

Те, кто остался в лабораториях, слишком слабы и измучены для мести, но и они не подадут руки бывшему ученику сумасшедшего ученого.

Один. Дом становится тюрьмой, родной и знакомый мир вдруг оказывается враждебным и чужим.

Диме было горько в одно мгновение оказаться на оборотной стороне жизни, из палачей – в заключенные. Падать было больно, слишком больно. А о том, что будет дальше, даже не хочется думать, но все равно думается.

Юноша задавал себе один и тот же бесконечный вопрос: почему он столько лет жил, не задумываясь о том, что делает, и в один момент решил перечеркнуть все? Ответа не было.

Измученный этими мыслями, опальный ученый провалился в тревожный сон.

– Встать! – резкий окрик выдернул его из спасительного омута забытья, возвращая в полный кошмаров реальный мир. В лицо светил фонарь, до рези ослепляя привыкшие к темноте глаза.

Дмитрий неловко поднялся, хватаясь за стену.

– Номер триста четырнадцать, – заплетающимся языком выговорил он.

Дверь карцера снова захлопнулась, оставляя его наедине со своими тяжкими мыслями.

Не спать, только не спать.

Доктор Менгеле дал своему ученику то, от чего было сложно отказаться. Власть, силу. Капля за каплей, шаг за шагом он размывал моральные рамки, стирал границы добра и зла в сознании молодого человека.

Амбиции, честолюбие, похвала – все это было так приятно… Возвышаться над всеми. Личный помощник, правая рука великого ученого – звучит заманчиво, даже слишком.

Дмитрий и сам не заметил, как принял для себя то, что нормальный человек не может и не должен принимать. Перестал считать людей людьми. Номера, подопытные, живой биоматериал, но не люди. Во имя науки и выживания. Нет. Во имя честолюбия, бесконечной жестокости и права силы.

– Встать!

Юноша не заметил, как снова уснул. Внезапное пробуждение отдалось ноющей болью в затылке, желудок снова скрутило тошнотой.

– Номер… номер триста четырнадцать… – заикаясь, выговорил заключенный, с трудом поднявшись с пола.

– Не сметь спать! – рявкнул часовой и снова исчез за дверью.

– Пожалуйста, пусть это кончится… – зашептал Дима, обнимая руками колени. – Пусть это кончится…

Ему, привыкшему к комфорту, который обеспечивали несколько десятков жителей серого зала, приходилось тяжко. Никогда не знавший ни боли, ни унижений, юноша мучительно переживал то, что происходило с ним сейчас.

– Это искупление, расплата за мои преступления, – бормотал он, мучительно справляясь со сном. Ему хотелось забыться. Нет, нет. Нельзя.

Больше всего на свете он мечтал, чтобы все это оказалось просто дурным сном. Надо всего лишь попросить прощения и признать свою вину – и Доктор Менгеле снова примет его под свою опеку. Не будет боли, мучительных пробуждений от света фонаря, он снова станет Дмитрием Холодовым, личным помощником Геннадия Львовича, а не безликим номером.

«Быстро же ты сдался, – шептала совесть, в темноте и тишине практически живая и осязаемая. – Вспомни Алену, что ты сделал с ней? Разве ради науки ты изнасиловал ее и зверски замучил в лаборатории, так, что она лишилась рассудка? Разве ради науки ты проводил опыты на живых людях, зная, как они страдают? Не лги себе – то, что ты здесь, это покаяние, плата за черные дела. Прими ее и крепись, не отступай, не сдавайся. Ты сделал выбор, и он правильный. Так нужно, осознание спасет твою душу. Будь сильным!»

Узник метался в полусне, не находя себе места, его разрывало между презрением и жалостью к себе. Он заслужил все, что с ним происходило, но как же было страшно и больно!

– Встать!

Дима замешкался, не в силах вырваться из сонного плена, и тотчас получил удар под ребра. У него потемнело в глазах, дыхание перехватило.

– За что? – простонал он, пытаясь подняться.

– Встать! Не разговаривать! Номер! – жестко потребовал часовой. Уже другой. Значит, в бункере уже побудка для серого зала, пять утра.

– Триста четырнадцать… – едва слышно выговорил юноша.

– Не слышу! Номер! – рявкнул солдат, сопровождая свои слова ударом по лицу.

Заключенный вскрикнул, заслоняясь руками.

– Номер триста четырнадцать! – громче ответил он.

Дмитрию наконец удалось поднять голову, он взглянул на часового и узнал Влада.

С легкой руки кого-то образованного парня прозвали Дракулой. Он был на хорошем счету у Рябушева, не останавливался ни перед чем, верный пес полковника. Когда-то у них с молодым ученым шла долгая борьба за лидерство, они терпеть не могли друг друга. Солдат, привычный к вылазкам на поверхность, безупречно владеющий практически любым видом оружия, какое только было в бункере, не выносил Дмитрия, считая его слабаком и белоручкой, за глаза называя лабораторной крысой. Холодов не оставался в долгу, прилепив кличку «дуболом» своему сопернику, солдафону и неучу. До открытой конфронтации у них не дошло, они находились в равном положении и могли только подраться, чтобы решить вопрос силой.

И вот теперь все решилось само собой. Дима со стоном сделал шаг назад и уперся спиной в холодную стену. Внутри поселилась паника, скручивая кишки в тугой жгут и заставляя сердце колотиться, как бешеное. Это все происки Доктора Менгеле. Он только делал вид, что не знал о соперничестве Дракулы и его ученика, и теперь, когда юноша осмелился на неповиновение, ученый с радостью отдал его на растерзание заклятому врагу.

«Мне конец…» – в ужасе думал узник, тщетно пытаясь вспомнить хоть одну молитву. Его могли спасти только высшие силы, больше никто не придет на помощь.

Влад криво ухмыльнулся, глядя на перепуганного соперника, в его глазах читалась угроза…

– Сесть! – приказал он.

Дмитрий опустился на пол, снизу вверх глядя на часового.

– Встать! Номер! – гаркнул Дракула, его лицо выражало неприкрытый садизм и удовлетворение.

– Номер триста четырнадцать… – бессильно прошептал Дима.

– Сесть! Встать! Сесть! Встать!

За каждое мгновение промедления – удар по лицу или под ребра.

1
...