Внутри дома пованивало марихуаной. Почему в переезде на новое место есть что-то такое, от чего хочется покончить с собой? Наверное, у женщин, чьи коробки помечены ярлычками, такого желания не возникает. Женщин, имеющих мухобойки и убирающих зимнюю одежду на летнее хранение. А у меня были щипцы для завивки ресниц, принадлежавшие моей матери. У меня были старые пожелтевшие лосьоны из уже не существующих магазинов. Моим нераспакованным коробкам предстояло так и стоять нераспакованными. Полными памятных вещиц, полными запахов, в частности, острой вони нафталиновых шариков, которые моя мать клала внутрь своих сумок. В детстве я думала, что эти шарики сделаны из хрусталя.
Мое новое жилье было гигантской сауной – три этажа из чистого дерева. Дом мог бы быть красивым. В каком-то смысле он красивым и был. Но, как и многим запущенным зданиям с потенциалом, здесь нужна была рука мастера. Способность разместить определенные ковры и лампы. Не придавать значения грязи в местах, до которых все равно невозможно добраться. Элис представлялась мне одной из таких людей.
Первый этаж состоял из кухни, гостиной и единственной ванной. В гостиной печь черного цвета была наполнена вместо дров сиреневыми кристаллами. Сторона дома, выходившая на устье каньона, состояла из сплошных окон. На фотографиях, которые прислала мне риэлтор, был виден высоченный фикус и разнокалиберные опаленные жарой пальмы. Но без растений раскаленное добела солнце проявляло деспотичный характер. Оно высвечивало пыль в отверстиях розеток.
Посудомоечной машины в кухне не имелось, и шкафчики были все разномастные. Внутренность ящиков – клейкая и липкая, словно туда пролили мед и пытались стереть его просто водой. Я не смогла бы готовить в такой кухне сложные, чудесные блюда. Исходящие паром мидии или шкворчащую курицу. Это была кухня для сэндвичей с индейкой. Как-то я встречалась с парнем из Ирландии, который готовил школьные бутерброды с лежалыми помидорами и дешевым копченым мясом, лоснившимся от жира и пропитанным нитратами. Приготовив сэндвичи, мой бойфренд так и оставлял индейку на столе до самого утра, и только тогда он ее убирал.
Моя новая кухня напомнила мне этого парня. Принцип «сойдет и так». В первую ночь, когда мы занимались любовью, в квартирке бойфренда над железной дорогой было так жарко, что он обильно потел надо мной. Пот капал с волос, слипшихся в кисточки, на мои лицо и грудь.
Второй этаж предназначался для спальни. К ней надо было подниматься по винтовой лестнице. Места внутри хватило только на кровать. Еще там был маленький сосновый шкаф. Атмосфера наводила на ассоциации с Колорадо. На одну из потолочных балок было заброшено старое ковбойское седло. Я могла представить себе другую жизнь – лыжи «Россиньоль», выстроившиеся вдоль стен.
Я забралась по короткой чердачной лесенке на третий этаж, который в объявлении был назван кабинетом. Там находились самодельный стеллаж, оставшийся от прежнего съемщика, пара старых конвертов от грампластинок, в налипших песчинках и чужих волосах. Ощущение было такое, словно я вошла в парную. К этому времени из моих подмышек уже выкатывались капли и плюхали на пол.
Я села, подвернув под себя тонкий подол. Я почувствовала, как щепки занозистого пола проткнули шелк, и знала, что, стоит мне встать, платью придет конец. Я проехала в нем через всю страну, один раз постирала в Терре-Хоте, а потом еще раз, в Марфе, в раковине отеля Джона Форда. Тем утром я натянула на себя платье еще влажным, и ему пришлось сохнуть прямо на моей коже, под солнцем. Платье принадлежало моей матери. Она столько лет хранила его в безупречном – муха не сидела – состоянии.
По моей коленной чашечке шустро пробежала чешуйница, а потом кто-то заколотил в дверь. Я сбежала вниз и открыла, обнаружив за порогом двух широкоплечих мужчин в черных рубашках и джинсовых шортах. Я всегда думала: если бы мне пришлось трахнуться с одним из присутствующих, чтобы спасти свою жизнь. Если бы меня собирались стереть в порошок. Которого бы я выбрала?
Глядя на этих двоих, я не могла определить, кто из них безопаснее. Тот, с татуировкой на шее, выглядел как человек, который позволит псу сношать свою ногу, пока в один прекрасный день кто-то не увидит, и тогда ему придется застрелить пса.
Мужчины спросили меня, куда заносить вещи. Когда увидели винтовую лестницу, тот, что с татуировкой на шее, издал стон. Первые пару минут я чувствовала себя с ними то богатой старухой, то нянькой. Ни той ни другой мне быть не хотелось.
Второй мужчина, с золотой фиксой на переднем зубе, так часто переводил взгляд с моих глаз на груди, что мне даже показалось, что у него тик. Лифчика на мне не было, так что соски торчали, точно прыщи. Не знаю, откуда взялись эти мысли, но я представила себе, как меня нагибает над неглубокой кухонной раковиной и насилует тот, что с золотым зубом. По моей логике, тогда мне не было бы неудобно попросить его собрать мою мебель из «Икеи».
В процессе разгрузки я сообразила, что мужчины в моей ванной закидываются метом. Они уходили туда один за другим каждые тридцать минут, а на выходе напоминали гоблинов. Даже не знаю, что тебе рассказать про наркотики. Я глотала таблетки, я курила марихуану, и порой случались такие месяцы, когда я в одиночку нюхала кокаин по ночам. Я снюхивала его со старинного ручного зеркальца, принадлежавшего моей матери, через свернутую в трубочку пятисотдолларовую купюру от «Монополии». А потом не спала до трех-четырех часов, выбирая в интернете платья. Но в основном это были таблетки. Я чувствовала себя недостаточно сильной, чтобы идти по жизни, не имея возможности засыпать по команде. Я надеюсь, тебе таблетки принимать не придется. Я мечтаю о том, чтобы ты была гораздо сильнее меня. Однажды на каком-то острове я плавала в зеленой лагуне и сквозь чистоту и прозрачность воды видела свои конечности – как простой факт. Я наблюдала, как фиолетовые, красные и голубые рыбки двигались вокруг моего тела, и долго-долго подгребала руками, держась на плаву. А потом легла на песок и сосредоточилась на солнце, согревавшем мои колени и плечи. Такие моменты я могу пересчитать по пальцам – и двух рук вполне хватит. Моя мечта – пусть у тебя подобных событий будет много, так много, чтобы ты замечала только те, другие, когда ты соскальзываешь в собственный разум и распознаешь в этих ситуациях ловушки, коими они и являются.
В гостиной, пока мужчины затаскивали в дом крупногабаритные вещи, стеная и злясь на тяжесть моей жизни, я вытряхнула своего отца в вазу-лягушку и поставила ее на верхнюю крышку отопительного котла. А мать временно оставила в пакете рядом.
Я обошла дом в поисках всякого интересного. Но холодильник оказался не из тех, в которые так и просятся внушительные пучки салата ромэн. Он был не для кейла и не для листовой свеклы. В лучшем случае туда зашли бы упаковочки с чищеной беби-морковью. В кладовой едва хватило места для пастины и пакетов с консервированным бульоном. В детстве я дружила с девочкой, чьи родители были бедны, как нищие в девятнадцатом веке. В их кладовке стояли ящики с просроченными продуктами, которые приносили прихожанки церкви. Однажды, когда я осталась ночевать у этой подружки, ее мать вскрыла к ужину упаковку готовых макарон с сыром и обнаружила в ней молочного цвета личинок, которые ползали, шурша друг о друга. Женщина поковыряла пасту, сбрасывая личинок в раковину, и включила горячую воду, чтобы расплавить сыр. Потом моя подружка смотрела на меня через стол яркими влажными глазами. Семейство стало произносить молитву, я задрала подбородок и сделала вид, что закрыла глаза, но на самом деле смотрела на свою тарелку, следя, не появится ли там шевеление. Рука подруги в моей ладони была маленькой и теплой. После того вечера мы больше никогда вместе не играли. Наши отношения только начинались и были на такой стадии, когда это еще не ощущалось как травма. Но теперь я думаю о той девочке постоянно. Я думаю о ней каждый раз, когда открываю коробку с пастой.
– Это куда? – спросил тот, что с татуировкой на шее. Грузчики держали двухместный диванчик «Плум» цвета бургунди, бархатное гнездышко без подлокотников, которое подарил мне Вик. Он не раз имел меня на нем. Такова была цель многих подарков.
Я хотела, чтобы грузчики отнесли диван на третий этаж, но они все взмокли. Бисерины пота поблескивали на лбах, как те личинки.
Я встряхнула жирными волосами, распустив «конский хвост», и потерла плечо.
– Вы такие силачи, но, наверное, невозможно будет занести диван на третий этаж?
– Нет ничего невозможного, – сказал тот, что с золотым зубом.
Я улыбнулась и поблагодарила его. Затрепетала ресницами. То есть на самом деле! Потом развернулась и чувственно поплыла к кухне. Я не считала, что в умении пользоваться сексом есть что-то дурное. Знаю, некоторые люди думают по-другому, но не понимаю почему. Моей наставницей была тетка Гося. Она не являлась моей тетей по крови. Гося была второй женой брата моего отца. Австрийка, сногсшибательно красивая: блонд помпадур, черные костюмы от «Дольче и Габбана», перебор с филлерами. Гося муштровала меня в искусстве сексуальных сражений. Учила, что женщины должны задействовать все свои сильные стороны, чтобы одержать победу. Тебя будут обзывать по-всякому, говорила она. Только потому, что сами себя ненавидят.
Когда грузчики проходили мимо меня с диваном, я увидела выцветшее местечко, с которого оттирала сперму Вика. Поначалу меня воротило от этого пятна, но в последнее время оно превратилось в полинялый знак отличия.
– Йоу, а вы в курсе, что там, под вами, живет Уайт-Спейс? – спросил татуированный загривок.
Я сказала, что в курсе.
– Гребаный псих, – буркнул тот, что с золотым зубом. – Что это вообще за притон? Какое-то дерьмо вроде коммуны художников?
– Понятия не имею, – пожала я плечами. Оба они вдруг показались мне уродами. Я выглянула в окно, снова пожалев, что не переехала куда-нибудь, где идет снег, где большие желтые «бобкэты» ревут во вьюжные утра. Я обожала огни фар в метели. Но я приехала в Лос-Анджелес не от нечего делать. Я и так слишком надолго засиделась в Нью-Йорке, в то время как следовало бы попытаться найти Элис. «Большое яблоко» – лживый город, вот что я тебе скажу. Всякий мегаполис обманывает по-своему, но Нью-Йорк побил все рекорды по вранью. Я не рассчитываю, что ты ко мне прислушаешься. Каждый узнает это в собственный час и на собственной шкуре.
Грузчики заметили, что я перестала играть роль. Ух, как они этого не любят. Я всегда боялась разозлить мужчину. Не быть податливой женщиной. Я всегда боялась быть убитой. Чтобы задобрить собственное чувство вины из-за того, что я не продолжила флирт с грузчиками сексом, я дала каждому из них по пятьдесят долларов чаевых. Интересно, этим ребятам приходилось покупать свой метамфетамин или они готовили его в заржавленном трейлере? Я представила себе, как грузчики едят устричные крекеры за стойками угрюмых продуктовых магазинов в Долине.
Бывали в жизни времена, когда я сотню баксов ни в грош не ставила. Но сейчас, когда эти полтинники покинули мою ладонь, лоб вспыхнул жаром. Я ощутила привычный страх. В один из месяцев я каждый вечер ездила на автозаправку и в лотерейном автомате покупала билетики, с которых надо было соскребать защитный слой. Я соскребала его под антимоскитной лампой рядом с насосом для шин. Десятицентовиком, потому что у него были рисочки на ребре. Однажды весенним вечером я выиграла пятьдесят долларов, и меня охватила такая эйфория, что я могла бы баллотироваться в президенты.
Я подумывала о том, чтобы не давать грузчикам чаевые, сказав, что у меня нет при себе наличных, что я пришлю деньги почтой. Размышляла – с неким извращенным облегчением – что, если в ближайшее время все будет складываться совсем ужасно, если я не сумею найти работу, то смогу делать минеты на диване цвета бургунди. Я усажу на него разносчика пиццы и доставщика газовых баллонов, раздвину их гигантские колени и позволю нажимать на мою голову, как на сливную кнопку унитаза.
О проекте
О подписке