Отделение дизайна было, конечно, коммерческое, но платить не пришлось. Ректор их полутворческого вуза оказался не только новатором, но и либералом, и расщедрился на несколько бесплатных мест «для своих». Из-за творческого конкурса пришлось поволноваться: эскизы Катя переделывала три раза, рычала на маму, которая выудила из мусора истерзанные листы и попыталась убедить дочь: «Это не только прекрасно, но, возможно, лучшее из всего, что ты хоть когда-то рисовала». Но все закончилось хорошо, и ее имя оказалось в числе принятых. «Глажина Екатерина» – почти в самом начале списка. И пусть он был по алфавиту, все равно Кате было приятно, как будто она заняла одно из призовых мест.
«На дизайнера» она перевелась с потерей года, но это не расстраивало и не пугало, даже радовало: продлить беззаботную студенческую жизнь – чем плохо?
И в том, что с Ленкой они теперь учились не вместе, тоже не было ничего страшного. Институтская кофейня никуда не делась, студенческие там не проверяли и зачетки не спрашивали. Приходи, плати, тусуйся, жуй пирожки с ливером и трубочки с кремом, пей из казенных чашек и стаканов мутный чай, горький кофе, а порой и что покрепче (горячительное приносили из магазина напротив и разливали под столиками все в те же емкости).
Курс подобрался пестрый. Вчерашние выпускницы. Редакционные секретарши, способные по запаху отличить копеечную газету от «глянца», а простецкую «Крестьянку» – от изысканной «Мэри Клэр». Неудавшиеся художники, мечтающие за бешеные баксы рисовать вывески и сайты. Программисты, уверенные, что смогут составить конкуренцию художникам. И он – Андрей Барганов. Тот самый, чья фамилия была в списке первой.
Злые языки утверждали, что буква «г» в его фамилии появилась благодаря жадной до денег паспортистке, но Кате фамилия нравилась: в ней слышался и сухой речитатив горячего песка, и вибрирующий гул экзотического инструмента. Она влюбилась с размаха. Смотрела на него во все глаза, звенела смехом, играла пальцами в пушистых волосах: все говорили, что у нее красивые волосы. Феромонами от нее шибало метров за десять, так что однокурсники дурели и по очереди пытали счастья. Безуспешно. Ей нужен был только Андрей.
В один из дней октября он подошел после лекций, взял Катю за руку и спросил: «Пойдем?» И она пошла. В метро он поставил ее в угол у выхода, придвинулся почти вплотную, по-хозяйски обежал взглядом ее лицо:
– Это ничего, что я маленький. Зато мне удобно смотреть в глаза.
Они были на середине перегона, так что Катя скорее прочитала слова по губам, чем услышала. И растерялась. После секундной паузы закивала; кажется, попала носом ему в глаз; смутилась, чуть не расплакалась. Но Андрей улыбнулся, и неловкость исчезла, раздробленная вагонными колесами, развеянная беспокойными сквозняками.
Следующие шестьдесят три дня состояли из часов и минут оглушительного счастья. Оно, глупое, не испугалось ни отсутствия у Андрея московской прописки, ни его странного обиталища – старой котельной на окраине. В огромном помещении с высоченными потолками было холодно и гулко, но там имелось все, в чем нуждались их жадные до жизни молодые тела. Грохочущий пузатый холодильник, где дуэт из изящной бутылки «Алиготе» и массивной двухлитровой пепси остывал мгновенно. Усталый диван, стонущий от почти космических перегрузок. Узкий санузел, огороженный листами кровельного железа. Катя заходила внутрь и поворотом крана включала грозу: капли бронебойно барабанили по металлу, стены дрожали, вода с ревом уносилась в квадрат слива. Едва вытершись, она бежала босиком в противоположный угол. Андрей поднимал край одеяла, и она проскальзывала в их общий мир, пахнущий вином, потом и спермой.
Вне постели Андрей был сдержан. О любви не говорил, не обнимал в транспорте, не старался каждую минуту держать Катю в поле зрения. Но подсолнух и не ждет, что солнце будет поворачиваться вслед за ним. Ему хватает одного существования солнечных лучей.
За первый месяц Катя провела без Андрея всего пару вечеров. После лекций он вдруг исчезал, не утруждая себя объяснениями ни до, ни после. Она объяснений и не требовала, боясь неосторожным словом повредить тонкую материю отношений, смётанных на скорую руку. Зато в институте они почти не расставались; после лекций, если не убегали сразу в свой котельный рай, часами торчали с друзьями в институтской кофейне.
Однажды Ленка пришла туда в новом платье. Лазурный трикотаж обжимал Ленкины телеса с такой страстью, будто хотел раздавить. Увидев подругу, Катя на секунду зажмурилась: от эстетического шока и чувства вины. Ленка не меньше месяца канючила: «Кать, хочется новенького чего-нибудь! Новый год скоро и вообще. Съездишь со мной на Черкизон? Хоть со стороны на меня посмотришь, а то потом опять будешь ворчать, что купила не то. У тебя вкус и вообще, а из меня ж дизайнер, как из говна пуля!» Что правда, то правда: Ленкино чувство стиля было обратно пропорционально ее весу. Неохватной груди, арбузному заду и ногам штангистки новое платье было противопоказано, как марафон инфарктнику, но Ленка была счастлива, жмурилась от удовольствия и лыбилась как Лагутенко. Девчонки, пряча глаза, похвалили обновку, парни деликатно промолчали. Все, кроме Андрея.
– Лен, что за дерьмо ты на себя надела? – громко спросил он. – Ты похожа на голубую свиноматку.
– Ну, ты… блин… даешь, Барганов, – произнес с паузами чей-то ошарашенный бас.
Хлюдова, стоявшая к Андрею спиной, медленно повернулась. Вместо глаз и рта на ее лице было три черные дыры.
– У тебя дома швейная машинка есть? – продолжил Барганов. – Можем сейчас к тебе поехать? Ненадолго, часа на три-четыре.
– Д-да, – ответила Ленка. Ее потряхивало. – А з-зачем?
– Потом узнаешь, поехали. Пока, малыш. – Он встал, мазнул ладонью по Катиной щеке и пошел к выходу.
Катя уперлась глазами в две удаляющиеся фигуры. Толстый и Тонкий. Слон и Моська. Он размахивал руками и что-то быстро говорил, она шла молча и только кивала, кивала.
Весь оставшийся вечер Катя хохотала как русалка, травила анекдоты, с генеральскими интонациями возглашала: «Ну, за дизайн!», и в результате выпила паленого коньяка в три раза больше, чем стоило бы. Домой добралась на такси, а утром, конечно, проспала и явилась в институт только к обеденному перерыву. В кофейне было шумно и суетно, как всегда, но в тот день обычная круговерть имела исходную точку.
Глазом урагана оказалась Ленка, стоящая в позе начинающей манекенщицы. Казалось, что со вчерашнего дня она потеряла килограммов пятнадцать, не меньше. Причиной тому было надетое на Хлюдовой платье немыслимого покроя: полосы и лоскуты десяти оттенков зеленого затейливым образом пересекались и перетекали друг в друга, не давая взгляду задержаться на выдающихся Ленкиных формах. Девчонки восхищались, ахали, щупали «матерьяльчик». Удивление мужчин было молчаливым, но явным. Умей Ленка читать мысли, она бы поразилась количеству желающих провести с ней пару часов наедине.
Ленка увидела Катю, отвела от себя любопытные руки и выбралась из толпы. Вцепилась в подругу, поволокла в направлении туалета и говорила, говорила, захлебываясь словами:
– Кать, Кать, это ж чума! Три часа всего – и вот, ты глянь! Я такая красивая никогда, никогда не была! – Она хихикнула. – Разве что на Новый год в детском саду, мне тогда мама платье из занавески и корону…
– Лен, подожди! Что три часа? В очереди в магазине стояла? Где Андрей? Он когда от тебя ушел?
– Какой магазин?! – Ленка счастливо захохотала, закидывая голову назад. – Это он, Барганов твой! Своими собственными охренительными ручками! Сшил! Вчера! На моем доисторическом «Зингере»!
Катю в сердце больно клюнула ревность. Не к Ленке. К тайной жизни Андрея, которой он не хотел делиться. К его очевидному таланту, причастной к которому она не была.
– А откуда ткань? – спросила она Хлюдову, хотя спрашивать хотелось Андрея и, конечно, не про ткань.
– Да мы по пути заехали на какой-то склад, на такси, кстати! И потом в мою жопу мира – тоже, и Андрюха платил везде, и в тачке, и на складе. А склад этот – чума просто, ты бы видела! Там ангары, ангары, продавцы – индусы и китайцы, куча материала разного. Я говорю: давай вот этот возьмем, там был один такой, с цветами, роскошный, чума просто! А Барганов твой меня дурой обозвал, набрал этой вот зелени непонятной. Я, знаешь, расстроилась страшно, думаю: что приличного из этого можно сшить? Но ты видишь?! Это чума, чума!
Ленка задвигалась всем своим массивным телом, закружилась, вскинув руки.
– Лен, постой, какая-то нитка у тебя торчит снизу, дай я посмотрю.
Катя присела к ногам Хлюдовой, немного завернула подол. Потом еще. Привстала и задрала Ленке платье чуть ли не до пояса. Изнанка была ужасна. Махрились неровные края, свисали спутанные нити, цепляясь друг за друга, как лианы в джунглях. Ленка попятилась, вытаскивая их Катиных рук свое двуликое платье. Сказала смущенно, глядя в ее изумленное лицо:
– Ну, в общем, да, на изнанке полная хренотень, конечно. Ты ж понимаешь, времени мало было, Андрей торопился очень. Я собиралась потом сама это все как-то облагородить, но так хотелось поскорее надеть! И вообще: я в ближайшее время ни перед кем раздеваться не собираюсь. – Она хихикнула. – А снаружи – вон какая красота! Где, ты говорила, там нитка? Оторви аккуратненько, и пойдем уже! Может, и Андрей уже пришел? Пойдем!
– Давай. – Катя снова присела к Ленкиным ногам, откусила торчащую нитку. – Ты иди. Я сейчас.
Зеркало с прикрепленными поверху лампами дневного света было безжалостным. Узкое бледное лицо с темными полукружиями под глазами. Губы, которые норовят сложиться скобочкой, как у готового заплакать ребенка. Катя посмотрела на себя с отвращением. Сдвинула брови. Надула щеки. Потом пальцами потянула в стороны уголки губ, изображая улыбку. Хмыкнула. К черту! С чего ей расстраиваться? Глупость какая! Ее Андрей – потрясающий, талантливый, гениальный! Она сейчас пойдет и будет радоваться и его успеху, и Ленкиному счастью, и волшебному платью!
Андрей был уже в кофейне, сидел на низком подоконнике с видом свежекоронованного монарха. Вокруг была не то чтобы толпа, но заметное скопление из девчонок. На восторги и вопросы он реагировал через паузу, отвечал лениво, с оттяжечкой. Увидев Катю, царственным жестом показал на место рядом с собой. Окружение почтительно расступилось, Катя села, скользнула джинсами по холодному камню поближе к герою дня и улыбнулась, засияв отраженными лучами Андреевой славы.
– Барганов! А ты у нас, оказывается, талант! – Над ними стояла Танька Переверзева: блондинка, обладательница итальянского кожаного пальто и титула «Лучшие ноги факультета». Говорили, что ее отец – то ли дипломат, то ли партийная шишка, то ли вор в законе. В их институте любили трепать языком. – А мне соорудишь что-нибудь? Только не зеленое. – Переверзева сморщила нос и зыркнула в сторону Хлюдовой. Та стояла за столиком в окружении пятерых парней и с аппетитом уминала кремовое пирожное. Оно, по всей видимости, было жертвоприношением одного из новоявленных поклонников языческой богине любви и изобильного приплода.
– А тебе зачем, Переверзева? – Андрей хмыкнул. – Западные шмотки надоели? Они ж хоть и дорогие, но голимый ширпотреб. В Италии или какой-нибудь Бельгии в джинсе и коже каждая первая ходит. Там на тебя никто бы и не глянул.
– Ой, да ладно! Не выпендривайся. Так сошьешь? Розовое что-нибудь. Или сиреневое. Я заплачу, кстати. Сможешь себе джинсы́ прикупить, а то ведь на тебе точно не ширпотреб, а индпошив. Из урюпинского ателье. – Две Танькины подружки, ее вечная свита, засмеялись мышиным смехом.
Катя напряглась и уже открыла рот – сказать Таньке что-нибудь остроумное и злое, отбрить ее так, чтоб неповадно было. Но Андрей успел первым.
– Не, Переверзева, для тебя я шить не буду. Во-первых, ты дура. Во-вторых, для тебя мне неинтересно.
– Это почему же? – Танька, не ожидающая отказа, даже не успела обидеться, а только удивилась. – А для Хлюдовой, этой жирной коровы, значит, интересно?
– Стандартная ты, Переверзева, – Андрей зевнул, – скучная. Обычная. А для Хлюдовой интересно, да. Несмотря на. Пойдем отсюда? – Он лениво встал и посмотрел на сидящую Катю. А потом кинул взгляд на Таньку, тоже свысока.
– Да, пойдем, – вслух согласилась Катя, а про себя подумала: «Как это у него получилось – на Переверзеву сверху вниз? Она ж на полголовы выше!»
Весь следующий месяц Андрей был нарасхват. Кандидаток на обладание шмотки «от Барганова» он выбирал придирчиво, даже привередливо. Предпочтение отдавал платежеспособным, исключая из них стандартных красоток с модельной фигурой. Несколько десятков низеньких, кривоногих, толстопопых, ненормально широкоплечих, катастрофически грудастых и удручающе плоских были облагодетельствованы нарядами всех оттенков поблекшей радуги: Андрей предпочитал цвета неяркие, но чистые, небесные, без примеси земли. Цены не заламывал, но заказчицы были щедры: увидев себя в зеркале, сначала разевали рты, а потом и кошельки.
Работал Андрей быстро. Пара часов на оптовом складе, где он с проворством иглы сновал меж огромных полок и широких прилавков, заваленных рулонами тканей, связками кружев, змеящимися молниями. Еще три-четыре часа за машинкой, иногда дома у заказчицы, чаще – у благодарной Ленки, личная жизнь которой благодаря зеленому платью расцвела в ноябре пышным весенним цветом. Туда Барганов разрешил прийти Кате – всего один раз, причем днем, когда из Хлюдовых, кроме Ленки, дома никого не было. Он вообще не любил зрителей, что Кате казалось странным: Андрей уходил в процесс как в заколдованный замок, куда не было хода посторонним. Цвет он воспринимал кончиками пальцев, фактуру материала определял по запаху, вертлявую шпульку и упрямый челнок чувствовал сердцем. Он не делал выкроек, не рисовал эскизов, не устраивал примерок. Его руки и воображение были связаны напрямую, и связь эта не требовала ни переходников, ни посредников.
Однажды Катя робко упрекнула Андрея:
– Ты шьешь всем подряд, а мне? На курсе уже удивляются. Я, видимо, недостаточно уродлива? Но, может, ты все-таки найдешь время для своей девушки? Несмотря на.
Андрей посмотрел на нее каким-то странным и оценивающим взглядом, и она вдруг смутилась, глуповато засмеялась, пытаясь перевести все в шутку. А он сказал просто и серьезно, даже мрачно:
– Хорошо.
На следующий день Барганова на лекциях не было, и вечером они не виделись. А еще через сутки он принес ей прямо в институт нечто невиданное: труба, то ли сшитая, то ли сплетенная из голубых, лазурных, сапфировых лоскутов и лент. То ли юбка, то ли шарф. Вернее, все сразу. Кажется, лет через десять именно это назовут «платьем-трансформером». Оно растягивалось в длину и ширину. Приобретало любую форму по Катиному желанию. Такого не было ни у кого. Девчонки на курсе от зависти позеленели, как хлюдовское платье, и целыми делегациями ходили упрашивать Андрея: «И мне, и нам, хотим-хотим-хотим! Любые деньги, будем ждать, сколько скажешь! Только сшей!» Барганов не говорил ни да, ни нет. Исправно строчил на случайных машинках, выдавая на-гора разноцветные туники, платья, кофты-размахайки, но «трансформер» так и остался единственным.
Только одно роднило принадлежащий Кате «эксклюзив» со всеми остальными нарядами «от Барганова» – изнанка. Неопрятная, махристая, какая-то вахлацкая – в отличие от изысканной лицевой стороны. Андрею было скучно заниматься необязательной работой. «Все равно никто не видит», – говорил он равнодушно и жестом опытного акушера обрезал пуповину, которая связывала новорожденный шедевр со швейной машинкой. К счастью, поклонниц Барганова изнанка не смущала и на размерах вознаграждения не сказывалась.
Заработанные деньги новоявленный кутюрье потратил на «джинсу» и «кожу», пижонскую, с лейблами, говорящими о себе негромко, но гордо. Переверзева, так и не получившая вожделенного наряда, могла бы торжествовать: «индпошив из урюпинского ателье» – штаны Андрея, из которых он не вылезал с сентября, сменили амплуа и поселились на полу в котельной.
Как ни странно, Барганов не попытался снять другое жилье, покомфортнее, попрезентабельнее, потеплее. А Катя мерзла. Затянувшаяся московская осень, глиняно-осклизлая днем и задубело-хрусткая ночью, впитывалась в бетонные стены, вползала в плохо подогнанную дверь, выступала холодным потом на мутных окнах. После душа Катя, трясясь мелкой дрожью, растиралась жестким полотенцем, влезала босыми ногами в сапоги и, волоча голенища по стылому полу, шла к дивану. Залезала под одеяло, прижималась к Андрею – гладкому, горячему. Один раз ей почудилось, что он вздрогнул и отодвинулся, но последующие энергичные телодвижения ее и согрели, и заставили забыть мгновенный, но острый страх возможной потери.
И она все-таки заболела. Грипп, всесезонный абориген перенаселенного города, свалил ее одним мощным ударом. Температура под сорок, выламывающая боль в суставах, чувствительность принцессы на горошине. Складка на простыне, шов любимой пижамы, холодный нос градусника – измученная наждаком болезни кожа на все реагировала нудной протяжной болью. В горячечных видениях Кате являлся Андрей в итальянском кожаном пальто, Переверзева в зеленом платье и голая Ленка в душе котельной – огромная, хохочущая, повторявшая глубоким баритоном: «Это чума, чума, чума!»
Мама Катиной болезни как будто даже обрадовалась. Договорилась с начальником, засела дома, компьютер включала, только пока Катя спала. На усталость и плохое самочувствие не жаловалась, с энтузиазмом закупала микстуры, растворяла порошки, размешивала морсы, протирала супы. Сама же Катя ощущала болезнь как катастрофу. Началась сессия. Приближался Новый год. И в котельной у Андрея не было телефона.
На пятый день гриппозного полузабытья позвонила Переверзева, по явному недоразумению бывшая старостой группы. Спросила, почему Катя не пришла на зачет, липким голосом пожелала выздоровления и пообещала сообщить прискорбную новость деканату и «вообще всем, в том числе Барганову. А то он ведь, кажется, ничего не знает?» Катя молча положила трубку. Через час после этого разговора грипп, казалось бы, отступивший, снова вцепился в Катю акульими зубами. Будто почувствовал слабину, будто понял, что именно сейчас можно брать ее тепленькой, безнаказанно грызть до нутра, до мягкой сердцевины.
Пятнадцать дней жизни сжались в один жесткий комок, как капрон под горячим утюгом. Вечером тридцатого декабря Катя, бледная, истончившаяся, вылезла из постели, смыла с себя бурую горчичную пыль и запах бальзама «Золотая звезда», натянула на влажное от слабости тело кружевное белье, джинсы, свитер, который нравился Андрею – ассиметричный, с широкими рукавами и сложным дырчатым узором. Надела через голову «трансформер», на сей раз в виде шарфа.
О проекте
О подписке