Следующий день мало-мальски вернул ее в нормальное состояние, настала пора подумать о захоронении, но этот вопрос без следователя, как догадывалась Вероника, решить нельзя, поэтому отправилась к нему. Она не представляла, сколько ждет ее неожиданностей. Но он не сразу огрел обухом по голове, вначале Ларичев, жизнь которого явно состояла из одних вопросов, отдал дань вежливости:
– Как вы?
Дежурная вежливость, не предусматривающая даже мизерного интереса к самочувствию человека, а Вероника к подобным проявлениям относилась с предубеждением.
– Могли бы не спрашивать, – буркнула она. – Или вы полагаете, что после вчерашней «процедуры» люди пляшут от радости?
– Ну, иногда. Да-да, иногда и пляшут – когда являются единственными наследниками всего имущества. Правда, на похоронах безудержно рыдают, но скорей всего от радости.
Циник, отметила про себя Вероника, слава богу, ей недолго предстоит общаться с ним. Она приступила к делу:
– Я могу забрать сестру и как это сделать?
– Можете. Труп у нас и без того задержался, я подготовлю соответствующие бумаги… Кстати, у вас есть в нашем городе знакомые, родственники?
– Никого. Я этот город не знаю.
– Значит, и друзей сестры вы тоже не знаете, – вывел он, кажется, разочаровавшись. – Трудно вам придется с организацией похорон.
– Справлюсь. Я могу идти? – И вскочила.
Она переоценила себя, в этом месте Вероника чувствовала все признаки западни, а Ларичев виделся ей коварным охотником, расставляющим невидимые ловушки. Уж неизвестно, с чего это вдруг у нее возникли такие ощущения, но, не выяснив и толики всех обстоятельств, при которых погибла Зина, она поспешила быстрее уйти отсюда.
– Сядьте, – приказал он.
Вероника плюхнулась на стул, замерла. Выпала сумочка из рук, она подняла ее, уложила на колени, сжав до боли пальцы, потому что Ларичев хладнокровно сканировал ее глазами. Под этим пристальным взглядом было не по себе, будто она в чем-то провинилась, а он готов огласить вслух ее вину. Вместо этого Ларичев удивил ее и бесстрастным тоном, и неожиданным поворотом:
– За три дня до убийства ваша сестра написала завещание и сделала вас единственной наследницей всего своего имущества.
– Меня?! – только и вымолвила Вероника.
– Вас, вас. Несмотря на ссору между вами. Странно, да?
Вон для чего он начал с прелюдии о наследстве, ему интересно поглядеть на реакцию Вероники – до какой степени она возрадуется. До чего же черствый человек.
– Какое имущество? – скептически фыркнула она. – У Зины?
– Квартира в элитном доме двухкомнатная, сто квадратных метров, в ней – все путем, то есть полный достаток, хотя ваша сестра нигде не работала. Не работала, а счет в банке имела приличный. Если не ошибаюсь, немногим больше миллиона, для многих это огромные деньги.
Вероника уловила в его фразах некий намек, а на что он намекал, не догадывалась, двойной смысл ее беспокоил, поэтому она излишне резко сказала:
– Не понимаю, к чему вы клоните?
– Я рассуждаю, – снисходительно усмехнулся Ларичев и, к ее радости, опустил глаза, чертил круги на листе бумаге, словно ему безумно скучно. – Не подскажете логику вашей сестры? Вы не общались, даже не перезванивались пять лет, что же побудило ее написать завещание на ваше имя за три дня до гибели? Она как будто чувствовала, что скоро умрет насильственной смертью.
– Никто не может знать, что она чувствовала, вы тем более, – дерзко заявила Вероника. – Где Зина жила? Скажите адрес. Надеюсь, соседи не откажутся проводить ее и помочь мне.
Ларичев быстро настрочил на листе бумаги адрес, подвинул к ней, она, читая, не обратила внимания на его последнюю фразу:
– Это в новом микрорайоне. Не думаю, что соседи помогут, но попытайтесь. Да, вот еще что… подпишите подписку о невыезде.
Шевеля губами и запоминая, Вероника прочла адрес, сложила лист и, засовывая его в сумочку, спросила:
– Все?
– Подпишите, – указал он глазами на листок, одновременно подавая авторучку. Когда она собралась поставить свою подпись, Ларичев упредил бездумный поступок: – Прочтите сначала.
Вероника начала читать… вдруг ее глаза из длинных стали круглыми – какие ей всегда нравились, в ужасе она выдавила:
– Подписка?!. А… а почему?!
– До конца расследования вам предстоит находиться в городе.
– Вы в своем уме?! – взвилась Вероника, забыв, с кем имеет дело. – У меня отпуск только две недели! А потом… потом работа… и… я выхожу замуж… Нет, я не могу торчать здесь до конца… тем более этот конец неизвестно когда наступит! Вы же годами ведете следствие, мне что же, все это время жить здесь?!
– Ничем не могу помочь, у вас есть мотив.
– Что? – подалась корпусом к нему Вероника, будто не расслышав. – Что-что у меня есть?
– Мотив.
– То есть вы меня…
Ее указательный палец то на Ларичева показывал, то упирался в собственную грудь, а в словарном запасе не находилось нужных слов. Если честно, то находились – ненормативные. И этот урод (моральный, разумеется), которому безразличны люди, явно получающий удовольствие, издеваясь над ними, сложил по-школярски руки на столе и произнес:
– Не стоит нервничать, так положено: все, кто имеет мотив, до конца следствия обязаны находиться в городе.
– Да меня вообще здесь не было!
– Верю. Вы свободны.
Вероника рванула к выходу, но, когда она распахнула дверь, ее остановил голос Ларичева:
– Вы забыли пропуск.
Ах да, без пропуска ей только в каталажку дорога, да и то под конвоем. Она оглянулась, Ларичев, установив локоть на стол, лениво потрясал листочком. Вероника рванула к нему, выхватила листок, зло рявкнув:
– Спасибо.
И ушла. Следом за ней в кабинет зашел молодой человек небольшого роста, с простоватым лицом, которому Ларичев отдал приказ:
– Видел? Глаз не спускать, тебя сменят.
– Черт! – взмахнула руками Вероника перед квартирой сестры.
Опечатана! К тому же Ларичев не дал ключа, следовательно, туда не войдешь, впрочем, не вошла б и с ключом – как она бумажку с печатями снимала бы без соответствующей визы? Чтоб потом ее обвинили во всех смертных грехах?
Вероника оперлась спиной о стенку, вздохнула – и что теперь? Она ведь понятия не имеет, с чего начинать, куда бежать и что нужно для захоронения. На площадке еще три квартиры, Вероника позвонила в одну – никто не откликнулся. За дверью следующей квартиры старуха ответила, что не знает Зинаиду Долгих, пришлось звонить в следующую.
– Вам кого? – выглянул мальчик лет десяти.
– Дома из взрослых есть кто?
– Ба! – позвал он. – Ба, тебя спрашивают.
Появилась миловидная женщина, которую и бабушкой-то не назовешь. Вероника, торопясь и запинаясь от волнения, выпалила:
– Я сестра вашей соседки… Зинаиды Долгих… Она в этой квартире жила… Не могли бы вы…
– Которую зарезали возле нашего дома?
– Д-да… – А сама-то так и не выяснила, где убили сестру, а также как и когда. – Ее пора хоронить, а я… не представляю, как это делается… мне не приходилось хоронить… Не подскажете, куда обращаться?
– В бюро ритуальных услуг, – охотно подсказала женщина. – Точно не помню, какие нужны документы, но свидетельство о смерти точно надо… Да вам подскажут в бюро.
– А где находятся ритуальные услуги? Я не знаю города…
– На кладбище. Погодите, сейчас уточню адрес, у нас ведь не одно кладбище.
Получив адрес и выйдя во двор, Вероника уселась на скамейку, совершенно расстроенная, несчастная настолько, что потянуло поплакать. Вчера не ревела, а сегодня собственная беспомощность наполнила глаза слезами, и не привыкшая к катаклизмам Вероника чувствовала себя никчемной. Тем не менее она съездила в бюро ритуальных услуг, выяснила, какие нужны справки, еще больше пала духом, потому что примерный счет за оказание услуг выставили кругленький, а это только начало. По дороге к остановке она ругала себя на чем свет стоит:
– Зачем я купила сапоги? Да еще две пары! Очень они мне нужны были по таким ценам? И сумки к сапогам… А пальто кожаное зачем? Могла обойтись, но не обошлась! А белье… Откуда у меня страсть к безумной роскоши? Вот дура! Если не хватит денег на карточке, что я буду делать?
А еще через некоторое время она воодушевилась, выход-то есть: позвонить Стасу. Вероника дождалась вечера в гостинице, ведь ее жених посвящает себя полностью работе, посему не любит отвлекаться, да и новость предстояло преподнести из разряда хуже некуда. Она провела несколько часов в слезах, горюя над своей участью и оплакивая глупую Зинку. Как она попала под нож? Нормальные люди доживают до старости, а ее почему-то прирезали. Кстати, тетка, воспитавшая их, не раз твердила старшей: «Ой, Зинка, ты своей смертью не умрешь, больно плутоватая». Как в воду глядела!
– Стас, это я, Вероника. – Услышав его голос, она снова разревелась. – Стас, тут такое… Мою сестру убили.
– Да ты что! Как? Кто?
– Ножом. Кто – не знают, идет следствие. На меня столько свалилось… Стас, прошу тебя, приезжай… я не справлюсь одна.
Пауза в трубке могла означать все, что угодно, например, ему необходимо хотя бы немного времени для анализа ситуации, а также просчитать свои действия. Каково ему перестраивать планы, если даже Вероника от шока абсолютно потерялась и туго соображала? Но не этих слов она ждала, нет, не этих:
– Ты понимаешь, что это невозможно?
– Почему невозможно? Я почти твоя жена, у меня горе, никто тебе слова не скажет против…
– У нас сейчас аврал перед сдачей, ты же знаешь, сколько наваливается забот с переделками, я не могу все бросить. И документы в путевке я успел выправить на сестру, как ты того хотела, Алена не поймет внезапных перемен.
Паника, что в тяжелых обстоятельствах она останется в полном одиночестве, оказалась сильнее слез, паника и волна негодования. Вероника судорожно утерла нос и щеки, собралась попрощаться, мол, катись хоть на Мальту, хоть к чертям собачьим, а твои тапочки я вышлю тебе по почте вместе с зубной щеткой, но сдержала порыв. Разрушать легко и просто, не пришлось бы потом жалеть. Вероника упавшим голосом выговорила:
– Стас, ты мне нужен, очень-очень нужен…
– Вероника… – Таким тоном начинают окончательный отказ. – Извини, это невозможно, слишком много завязано на мне людей. (О да! Особенно на мальтийском побережье! Как тут не усмехнуться? Горько усмехнуться.) Кстати, как у тебя с деньгами? Выслать?
– Да. Мне нужны деньги на похороны.
Вот, пожалуйста! Если б послала его минутой раньше, где бы деньги взяла? Вероника подобрела, когда слушала:
– Завтра утром перечислю на твою карточку. В общем, завершай всю эту бодягу с похоронами и возвращайся, не торчи там.
– Я не знаю, когда приеду, меня заставили подписать дурацкую бумажку… подписку о невыезде.
– Как-как?! Подписку? С какого перепугу?
– У меня есть мотив, так следователь сказал. Зина оставила мне свое имущество.
– Выходит, тебя подозревают в убийстве собственной сестры?
Вероника будто удар тока получила, до ее сознания полностью не доходило, что означает подписка, не до того было. Подозревают – звучит жутко, ведь известно, что если других подозреваемых не найдут, убийство повесят на нее. Впрочем, повесят без «если», у нее есть мотив, а органам нужны показатели, раскрываемость, почет и уважение, ну, еще очередные звания и прибавка к зарплате. Ничего себе! Зинка влипла, а вместе с собой и сестру потащила! Она всегда тащила ее… но что теперь об этом думать!
– Нет-нет, это не так серьезно, – промямлила Вероника в трубку, на самом деле не веря в то, что говорила. – Просто они ищут тех, у кого есть мотивы, потом проверяют… Я же была очень далеко! Как же могла… Короче, мне ничего не грозит, успокойся.
– Мне бы твою уверенность. Ладно, посмотрим, что там следователь надумает. Держись. Завтра позвоню.
И ей бы уверенность. Вероника бросила трубку рядом на кровать, на которой лежала, снова ее глаза сфокусировались на потолке, там хоть ничего не отвлекало от мыслей. Собственно, мысль была одна: ее подозревают! В убийстве?! Бред. Но учитывая, сколько по тюрьмам томится невиновных людей, бред перевоплощался в реальность. Ее положение хуже, чем казалось, а Стас не по-мужски устранился, он обязан приехать и защитить будущую жену, выходит, она долго искала и выбрала ненадежного человека?
Но «подозревают» – главнее, страшнее, эта мысль была убийственной. Нужно что-то делать, каким-то образом убедить Ларичева в своей невиновности, если только он захочет в этом убедиться, в чем Вероника сомневалась. Правда, сейчас на первом месте стоит Зина, как справиться с этой проблемой? Знакомых в городе нет, кроме… Неужели опять к следователю придется нестись?
Ларичев открыл дверь ключом, вошел на цыпочках, хотел сюрпризом явиться: опля, вот он я! Не вышло. Нинуся вылетела из комнаты, как из хлопушки конфетти, и столько же от нее шума:
– Почему так долго? Я жду, жду… Ночь на дворе, а тебя все нет! Не бросай пиджак, повесь в шкаф. Тапочки я помыла, не ходи босиком. Иди на кухню, кормить тебя буду. Руки не забудь вымыть.
– Нинуся, ты как сварливая жена, – робко пожурил он дочь по пути в ванную. – Эдак тебя никто замуж не возьмет, все женихи разбегутся.
– Ну и пусть разбегаются, – уже из кухни крикнула Нинуся. – И вообще, ты быстрее выйдешь замуж за жену.
– Не-ет, – пробасил он из ванной, – я больше не женюсь.
– Все так говорят, – сказала мудрая дочь. – А потом влюбляются и женятся.
– Нинуся, я теперь люблю одну-единственную женщину: тебя.
– И правильно. Тогда, когда вырасту, я с тобой буду жить, ты ж без меня пропадешь.
– Эт-точно, – констатировал Ларичев, заходя в кухню, да так и вытаращил глаза. – Суп? Котлеты? Откуда роскошь?
– Бабушка приезжала, – вздохнула Нинуся. Ей хотелось бы похвастать, дескать, это я приготовила, пробуй, но врать еще не научилась. – Заглянула в холодильник, а там все есть, но нужно готовить. Она и приготовила, а я помогала.
Бабушка – мать бывшей жены. Естественно, разведясь с ней, с тещей он не поддерживал дружеских отношений, поэтому озаботился:
– Маме не доложит, что я тебя голодом морю?
– Что ты! Она же любит меня, значит, не будет сердить.
Детская непосредственность – качество замечательное, отличается от взрослых игр бесхитростностью, а то иной раз взрослая непосредственность смахивает либо на умственную отсталость, либо на ту самую простоту, которая хуже воровства. В этом смысле ребенок открыт, он такой, какой есть, но и в своем восьмилетнем возрасте Нинуся неплохо усвоила, что на любви можно спекулировать. Как к этому относиться? А черт его знает! Ларичев слишком дорожит дочерью, чтобы заниматься воспитанием и грозить пальцем, читая длинные нотации.
По кухне распространился аромат вареных грибов и приправ, Ларичев шумно и с наслаждением потянул носом, тем временем Нинуся, как заправская хранительница домашнего очага, поставила тарелку с супом перед ним.
– Где отчет? – поедая тещин суп, спросил он.
– В школе как всегда, – начала перечислять Нинуся, немного картавя. – Встретила меня и отвела домой тетя Роза, у нее я поела. Потом делала уроки, приехала бабушка и приготовила обед. Мы с ней погуляли, к твоему возвращению она убежала, не знала, что домой ты придешь так поздно. Па, ты ничего не купил?
– Купил. Зефир, но не в шоколаде, шоколад отдельно… – Девочка слетела со стула и рванула в прихожую. – Нина Афанасьевна! Не ешь все сразу, меня твоя мама убьет. Вместе с твоей бабушкой.
– А мы им не скажем. Ух ты… фисташки! А чипсы? Забыл?
– Чипсы – еда вредная, лучше я тебе картошки нажарю.
Поторопился он выдать покупки: дочь категорически отказалась съесть хотя бы одну котлету, налила себе чаю и уминала зефир с шоколадными конфетами. Потом ритуал – Нинуся на ночь смотрела мультик, папа вместе с ней в тысячный раз, а это настоящая мука. Ларичев взялся за телефон:
– Ну, как твоя подопечная, Дениска?
– В гостинице сидит. Ездила на квартиру убитой, потом в бюро ритуальных услуг, оттуда вернулась в гостиницу и не выходила. Город она не знает, я это понял сразу, часто останавливала прохожих и расспрашивала, куда ей идти. Потерянная она какая-то.
– А ты не был бы потерянным?
– Извини, Афанасий, но с подпиской ты перебрал.
– Поживем – увидим. Нам повезло, что отыскалась сестра убитой. Короче, сейчас отдыхай, завтра с утра заступит Сеньков, во второй половине дня сменишь его. А до дежурства, будь добр, опроси Лайму насчет приятельниц, сдается мне, темнит она.
– Ага, а со мной расколется, – скептически хохотнул Денис.
– Ты обаянием на нее воздействуй, обаянием, – дал совет Ларичев. – Она много знает, но делает наивные глаза. К тому же, Денис, тебе предстоит общаться с красивой женщиной, это просто подарок.
– Забрал бы ты этот подарок себе.
– Не спорь, опер ты, а не я. До завтра. Ну-с, Нина Афанасьевна, – обнял он дочь за плечи и чмокнул в щечку, – пора спать.
Нинуся безропотно, с удовольствием отправилась стелить себе постель, заодно и папе, она девочка ответственная – это наиболее подходящее определение, так как папа не сказал бы, что она еще и послушная. Нет, чаще слушается свою маленькую дочь он, причем не нарочно, да ведь дети сейчас акселераты и вундеркинды, рано приобретают определенные знания, навыки, позицию, взрослые безмерно от них отстают. Говорят, это люди будущего. Все может быть.
О проекте
О подписке