Джинн сидел на заднице, довольно растопырив мохнатые лапы. Под седалищем лежала соответствующая его рангу и положению подушка. Внешне джинн совершенно походил на серого парсидского кота. Внимание человека могли привлечь лишь внушительные размеры животного – Хафс ибн Хафсун из рода южных силат действительно разъелся на женской половине. Невольницы умильно всплескивали руками, наперебой вынося «котику» блюда с молоком и мелко нарубленным мясом. Вот почему Хафс толстел и удлинялся с каждым годом.
Перед джинном – на голом полу – почтительно сидели два самийа. Любой ашшарит мог без труда опознать в них лаонцев. Всем известно, что лаонцы – рыжие, с золотистой кожей и желтыми глазами. Эти двое были как раз львино-лисьего окраса с ног до головы.
А знакомый с делами дворца человек сказал бы, что оба сумеречника служат в страже-хурс, то есть «немом отряде». Для несения службы при халифе покупали воинов-чужестранцев, не знающих ашшари, – так удобнее обсуждать государственные тайны. На обоих сумеречниках поблескивали позолоченными пряжками кожаные панцири хурса, а на коленях лежали длинные прямые мечи-фиранги.
Сидевший напротив джинна лаонец с поклоном протянул коту листок бумаги – рукав сполз и обнажил запястье. На внутренней стороне руки чернела большая прямоугольная печать хозяйственного ведомства с именем самийа и названиями дворцов, в которых тот имел право появляться. Внимательный взгляд мог бы прочитать там полный список помещений ас-Сурайа. Даже Младший дворец был прописан – заглавными буквами Й, Н, А, А. Йан-нат-ан-ариф.
– Мне нужно, чтобы ты помог братцу Нуалу, – на хорошем ашшари сказал лаонец и по-кошачьи улыбнулся.
Услышав свое имя, второй самийа отложил в сторону меч и почтительно поклонился джинну, коснувшись лбом деревянного пола.
– А что случилось? – довольно промурчал кот, лапой разглаживая усы.
Нуалу быстро заговорил по-лаонски, Иорвет спокойно, с мягкой улыбкой переводил:
– Братец говорит, что к нему в Младшем дворце пристает человечка.
– Невольница? – поинтересовался котяра.
– Да, Хафс.
– И чего ей надо?
Иорвет перевел вопрос, и Нуалу взорвался возмущенными фырканьями.
– Она хочет затащить его в постель. А Нуалу не хочет с ней ложиться. Теперь человечка угрожает, что, если он с ней не ляжет, она скажет евнуху, что Нуалу к ней приставал.
– Плоо-охо дело, – протянул джинн. – За такое дружка твоего выбьют, как ковер по весне. И никто его лаонское мяуканье слушать не будет – выдерут, забьют в колодки и в яму посадят. Она ж небось правоверная, эта баба…
– Да, – усмехнулся Иорвет. – Она сумеет привести четырех свидетелей, я не сомневаюсь.
– Имя? – коротко мявкнул джинн.
Иорвет молча показал подбородком на листок бумаги.
Серый кот развернул его лапами, прочел, кивнул, фыркнул на бумажку – и та вспыхнула ярким пламенем.
Забив лапой тлеющий серый пепел, Хафс поинтересовался:
– Ну а мне-то что нужно сделать?
– Ты наверняка знаешь про нее некие вещи, о которых не должен знать никто, – тонко улыбнулся сумеречник.
Кот в ответ захихикал, шевеля ушками:
– Про Будур-то… Хи-хи… Да уж знаю, знаю…
– Ну вот. Напиши безымянный донос евнуху. Пусть выбьют как ковер ее, а не Нуалу.
– А что б тебе самому не написать такое письмо, а, Иорвет? – мрачно поинтересовался джинн.
– Я не могу, – усмехнулся лаонец. – Разве ты забыл, о Хафс? Я не то что писать – говорить на ашшари не должен! А вдруг кто узнает? Не хочу, чтобы меня распяли на мосту…
Кот отмахнулся серой лапищей – да ладно, мол, тебе. И строго заметил:
– А джинн, по-твоему, должен писать письма? А вдруг кто узнает?
В ответ Иорвет рассмеялся:
– Даже если узнает – не поверит! Ты, верно, не слышал, Хафс, но у ашшаритов в последнее время немодно верить в джиннов!
– Как это?! – строго мявкнул кот.
– А вот так! – продолжал веселиться Иорвет. – Я подслушал разговор двух богословов, возвращавшихся из мечети, и они говорили, что согласно учению мутазилитов джиннов – нету!..
– Так-таки и нету? – фыркнул кот.
– Нету! – вытирая рукавом слезы, покивал сумеречник.
Джинн зевнул, показав острые изогнутые клыки, и согласно махнул лапой – ладно, мол, убедил.
Иорвет поклонился и сказал:
– Назови свою цену, о джинн.
Кот отчеканил:
– Анонимка – пятнадцать динаров. Деньги вперед.
Нуалу молча поклонился и вынул из рукава увесистый сверток.
Джинн одобрительно покосился на пестрый платок, в котором лежало отвешенное золото, и довольно вздохнул:
– Ладно, давайте сюда бумагу и калам…
Иорвет быстро выставил перед котом ящик с письменными принадлежностями.
– У писцов небось сперли? – небрежно поинтересовался Хафс, раскатывая тонкую бумагу.
Лаонцы пофыркали – а то у кого же еще…
Кот, сопя и шевеля усами, зажал калам в лапе и принялся выводить букву за буквой.
– Каллиграа-афия… – довольно пробормотал он, завершив строчку с адресом-унваном.
Нуалу промурлыкал что-то по-лаонски.
Иорвет перевел:
– Братец спрашивает, зачем тебе деньги, о Хафс?
Кот вскинулся:
– Как это зачем?
– Ты же все равно живешь во дворце на всем готовом!
– Я коплю на дом в квартале аз-Зубейдийа, – отрезал джинн. – Там сейчас участки под застройку по дешевке продают. Построю дом, куплю козу, пару невольниц – и заживу как человек.
– Человек? Ты же кот!
– Правоверные джинны имеют право ходить в облике человека, – строго взглянул на собеседника Хафс. – А я собираюсь принять веру Али.
– Вот оно что, – усмехнулся Иорвет.
Кот продолжил старательно водить каламом, сопя, полизывая уставшую лапу и возя по полу хвостом.
Вдруг из соседних комнат донеслись крики и звуки шагов:
– Эй, Фаик! А в Тиковой комнате смотрели?
Лаонцы быстро переглянулись.
– Валите отсюда, – добродушно фыркнул джинн. – А то обоих выдерут за кражу ларца с бумагой, чернилами и каламом.
Приближающемуся Фаику ответил незнакомый голос:
– Да кому нужна эта Тиковая комната!
Шаркающие шаги звучали все громче.
– Подумаешь, связку бумаги сперли! Небось вынесли уже в город, кто ж будет сидеть на краденом!
Лаонцы поклонились коту и бесшумными тенями выскользнули в сад.
Раздвижная дверь отъехала с громким стуком. Переступивший порог евнух несколько мгновений созерцал открывшееся его взгляду: голая комната, доски у стены, на полу горящая лампа, а рядом с лампой здоровенный серый котяра с каламом в лапе. Между двумя огромными, вытянутыми в стороны лапищами лежал исписанный лист бумаги.
Евнух застыл с разинутым ртом.
Кот взмахнул каламом и рявкнул:
– Чего уставился?! Кошечку никогда не видел?!
Евнух дико заорал:
– Джинны! Помогите! Джинны!!!
И с воплями выбежал из комнаты.
Обратно в Тиковый покой он вернулся уже в компании упомянутого Фаика – здоровенного евнуха, за объем лицевой части прозванного Кругломордым. На полу рядом с потухшей лампой стоял резной ларец с письменными принадлежностями. А рядом лежал исписанный лист дорогой бумаги-киртас.
– Ну и где джинны, о сын падшей женщины?! – гаркнул Фаик и с размаху треснул подчиненного палкой. – Ну-ка дыхни!
Тот послушно выдохнул.
– Так я и знал! – заорал Кругломордый. – Вы все обпились пальмового вина! До того налакались, что джиннов видите! Двадцать палок!
Незадачливый евнух рухнул на колени и принялся умолять о пощаде, его поволокли прочь, а Фаик тихо нагнулся и поднял бумагу.
Прочитав написанное, он зло усмехнулся и пробормотал:
– Ну что ж, Будур, время нам поквитаться…
Ситт-Зубейда приоткрыла глаза, и звенящая браслетами смуглая ручка тут же поднесла к губам чашку:
– Настойка от господина лекаря, о великая госпожа, – почтительно пробормотала рабыня.
Зубейда глотнула и сморщилась от непередаваемой горечи.
Голос Мараджил донесся откуда-то сбоку:
– Не стоит так волноваться, матушка.
– Ты о чем? – огрызнулась Зубейда – и тут же пожалела о несдержанности.
Она не любила проявлять слабость, а тут умудрилась сплоховать дважды: сомлела, да еще и на мать пасынка гаркнула. Не годится Ситт-Зубейде вести себя как жена башмачника…
Мараджил, однако, не подала виду, что заметила резкость:
– Не вижу ничего плохого в том, что Мухаммад развлекается с мальчиками. У нас в Хорасане никто бы и бровью не повел – молодость, все всё понимают!
– Так то у вас в Хорасане… – пробормотала Ситт-Зубейда, устраиваясь на подушках.
– А что Ариб? – непринужденно поинтересовалась Мараджил.
Знаменитейшая, наидерзейшая и самая дорогая столичная певица развлекала халифа с прошлой пятницы. Личные покои аль-Амина, казалось, стали местом паломничества – всякому хотелось хоть раз услышать умопомрачительный голос Ариб. Говорили, что, когда она поет, люди начинают биться в корчах экстаза, пуская пену и разрывая одежду.
Что до других достоинств певицы, то Ситт-Зубейда была осведомлена о них лучше всех: именно она пять лет назад купила девушку за бешеную сумму в пятнадцать тысяч динаров. Пять лет назад – когда Харуна стали мучить странные, расползающиеся по пояснице боли, от которых не помогала даже вытяжка сокирки. Тогда же, пять лет назад, Ситт-Зубейда потратила тысячи и тысячи динаров своего личного состояния, чтобы в тайне ото всех пригласить лекаря-самийа из Абер Тароги. Сумеречник приехал, посмотрел на Харуна, затем вежливо попросил халифа сесть у белой стены – «я так лучше вижу человеческое тело», мягко пояснил он. Посмотрел на Харуна еще раз. А потом поклонился, сказал, что ничем помочь уже не может, отказался от денег и подарков и уехал. Зубейда тогда проплакала несколько дней подряд. Самийа честно признался: недуг оплел желудок халифа, его нити протягиваются к позвоночнику. И Зубейда решила приобрести певицу, за которую безумно ревнивый хозяин просил безумную цену. Когда она пела, взгляд Харуна прояснялся, и боль отступала. И лишь Ариб пробуждала в изъеденном болезнью теле халифа желание – и тогда отступали черные мысли о самоубийстве. Через пять лет Харун потерял остатки терпения и мужества и приказал везти себя к надгробию Али ар-Рида – просить либо быстрой смерти, либо избавления. До Мешхеда он не доехал самую малость. Ситт-Зубейда про себя считала, что праведник откликнулся на молитву Харуна – избавил от бремени жизни.
Теперь Зубейда потребовала от певицы нового чуда – обратить мысли ее непутевого сына к женщинам. Но, видно, Всевышний отпустил Ариб удачи лишь на одного страждущего – и аль-Амин не вошел к ней.
– Он ее даже не потискал, – мрачно откликнулась Ситт-Зубейда на вопрос Мараджил.
А та вдруг щелкнула пальцами и засмеялась:
– Пожалуй, сестричка, я знаю что делать!
– Улыбаешься, как лиса-шейх, – проворчала мать халифа.
– Да буду я жертвой за тебя, о Зубейда! – воскликнула Мараджил, складывая искрящиеся от драгоценных камней ладони. – Выслушай меня!
– Ааа, – безнадежно отмахнулась широким рукавом Зубейда.
– Наряди ее в мужскую одежду, – хитро прищурившись, сказала Мараджил.
– Что-ооо?
– Ее и еще с десяток рабынь постройнее. Убери им волосы под чалмы, завей, как юношам, локоны на висках, надень на них длинные кафтаны – и пусть туго перепояшутся кушаками.
– Ну да, и задницами пусть крутят, – недоверчиво буркнула Зубейда.
– А что? – захохотала парсиянка. – Говорят, такую штуку придумал правитель Хорасана Мубарак аль-Валид. Он тоже был большим охотником до евнухов и мальчиков и, чтоб заиметь, наконец, сына, завел себе харим из гуламийат!
– Кого-кого?
– Гуламийат, девочек-мальчиков, – сверкнула зубами Мараджил.
– Вы, парсы, такие затейники, – скривилась, как на лимон, Ситт-Зубейда – но и задумалась тоже. – И что, заимел этот… как его… аль-Валид сына?
Улыбка смылась с лица Мараджил, как песок с мрамора фонтана:
– Это одному Всевышнему известно.
В ответ на удивленно поднятые брови Зубейды парсиянка тихо пояснила:
– Во дворце тогда перебили всех до единого. Если какая из них понесла и разродилась, мы этого никогда не узнаем.
– Когда тогда? – непонимающе сморгнула мать халифа.
– Когда ваш цепной нелюдь взял Нишапур, – зло скривилась парсиянка.
– Чего это он наш? – тут же взвилась Зубейда. – Он такой же наш, как и ваш!
– А кто его поймал? Кто сюда привез с края света? – Мараджил злилась все сильнее и сильнее.
– Он ваш Мерв спас, между прочим! И Фейсалу! – не сдавалась Зубейда.
– Ну да, а потом раскатал Нишапур, Нису и Самлаган по камешку, – мрачно проговорила парсиянка. – По приказу, между прочим, твоего дяди.
– Мой дядя тогда еще в игрушки играл, – насупилась мать халифа.
– Значит, бабка твоя для нас расстаралась, – сверкнула глазами Мараджил.
– Оставим этот спор, – тихо отозвалась Ситт-Зубейда. – Написал калам, как хотел Всевышний, и тут ничего не изменишь.
– Слыхала я нечто иное, – процедила парсиянка. – Это правда, что вы хотите будить свое чудище?
– А ты, я смотрю, в хадж не собираешься? – вкрадчиво осведомилась Ситт-Зубейда – она начинала терять терпение.
Мараджил быстро прикусила язык.
Что тут ответишь? Скажешь – не пойду, потому как глупость и оскорбление огня Хварны этот ваш хадж? А скажешь – пойду, так чего доброго придется и впрямь садиться на верблюда и брести через безводную пустыню к этому их глупому Камню. Поэтому Мараджил только поклонилась со словами:
– Сказал посланник Всевышнего, мир ему и благословение: «Если ты ищешь сокровищ, то нет сокровища лучшего, чем доброе дело».
Насмешливо скривив губы, Зубейда глядела на склонившиеся к самому ковру перья на шапочке Мараджил. Дождалась, пока парсиянка вынырнет из поклона и проведет по лицу ладонями. И, наконец, ответила – не отпуская с лица недоброй усмешки:
– Недаром сказал Али – да будет с ним мир и благословение Всевышнего! – «Уготован рай для сдерживающих гнев, прощающих людям. Поистине, Господь любит делающих добро!»
Мараджил покорно закивала, отчаянно звеня серьгами. Мать эмира верующих и впрямь могла отправить ее в паломничество – месяц зу-ль-хиджа наступал еще не скоро, но обещал быть таким же опасным, как и пора хаджа нынешнего года. Мараджил не хотела стать пищей для шакалов пустыни – или, того хуже, рабыней, мелющей зерно бедуинам или карматам, которой по ночам раздвигал бы ноги каждый желающий.
– Возьми шербету, сестричка, – наконец, благосклонно улыбнувшись, сказала Ситт-Зубейда.
Под стук серебряной ложечки о чашку драгоценного стекла мать халифа задумалась снова. И, наконец, решилась:
– Я знаю, что вы, парсы, славитесь мстительностью и упрямством. Как у вас говорят? Стоять на своем, словно ступил обеими ногами в один башмак?
Мараджил, высасывавшая содержимое ложечки, озорно подняла брови и закивала с улыбкой.
– Но все же скажи мне истинную правду, о сестра, – хмуро продолжила Ситт-Зубейда. – Ты полагаешь, что нерегиль будет для нас скорее опасен, чем полезен? Или в тебе говорят лишь старые обиды?
Парсиянка промакнула карминовые губы платком и отдала его невольнице. И с кривой усмешкой ответила:
– А я почем знаю, матушка? Я не знаю, чего во мне больше – парсидской крови или парсидского гнева. Зато знаю вот что: нерегиль ваш проснется ох какой злобный! Несдобровать тому, кого он первым увидит!
– Отчего? – ужаснулась Зубейда.
– Оттого, что он не по доброй воле спать отправился!
– Конечно, не по доброй! – сердито отмахнулась Зубейда. – Его как рыбу разделали, в том месте мрамор пришлось перекладывать – кровищу не отмыть было…
– Я не о том, – мрачно сказала Мараджил.
– Опять ты за свое! – вскинулась мать халифа. – Не подсылала она никого! Что ты прицепилась к моей бабке!
– А я и не об этом, – пожала плечами парсиянка и зацепила ложечкой еще шербету.
– Ты убьешь меня сегодня, несомненно, – проворчала Ситт-Зубейда.
– Можешь злиться, Зубейда, но эта тайна не стоит и медной монетки. Айша Умм Фахр водила Тарика в спальню.
– Слыхала я эти сплетни, и не раз. Домыслы! – отфыркнулась мать халифа.
– А чтобы от позора уберечься, его и подкололи, – настаивала Мараджил.
– Все врут, – сурово уперлась Ситт-Зубейда.
– И по горлу полоснули не зря, а чтобы он ничего сказать не сумел!
– Кто ж подослал-то?
– Да те, кто над ним стояли, те и подослали! Звездочет и шейх!
– А ты почем знаешь? Ты с Джунайдом встречалась, что пальцем в него тычешь? – окончательно рассердилась Зубейда.
– Кассим аль-Джунайд, – тонко улыбнулась Мараджил и отложила ложечку на поднос, – после того как уложил этого вашего упыря на покой, каждые два года ходил в хадж. Зачем?
– Лучше бы он отправился в хадж сейчас – от его меча было бы больше толку, чем от его молитв, – мрачно пробормотала Ситт-Зубейда.
– Меч ему понадобится, когда нерегиль проснется, – фыркнула Мараджил в ответ. – Вот увидишь, как они схлестнутся…
– Да откуда ты взяла все это, о бесстыжая? – гаркнула мать халифа.
– Ну будет тебе, матушка! – звонко расхохоталась Мараджил.
– Нет, ты мне скажи!
Парсиянка засмеялась так, что повалилась навзничь на подушки, а ее невольницы захихикали, прикрывая лица пашминами.
– Мараджил!!!
– Ладно, – отдуваясь и поправляя державшие шапочку шпильки, поднялась и села парсиянка. – Скажу тебе, о Зубейда. После того дела один из слуг сбежал и нанялся служить моему деду. Слуга-то все и рассказал: и про то, как они во дворце как кошки по коврам катались и только что не мяучили, и как в загородной усадьбе тайком встречались, и как в горном имении великая госпожа что ни день Тарика в сад таскала. Слуга этот, кстати, как раз в саду копошился, когда Джунайд к ней пришел и предостерегать начал. Бедняга все боялся, что, раз нерегиля за прелюбодейство убить пытались, тех, кто служил госпоже Умм Фахр в Дар-ас-Хурам, возьмут на допросы и пытки. Так и умер, дрожа от страха…
– Рассказывают, что прислугу из того дворца и впрямь всю распродали… – задумчиво протянула Зубейда. – И сам дворец снесли, все еще гадали, отчего так – и года в нем Умм Фахр не прожила, и на тебе – все под снос…
– Ну вот, теперь ты все знаешь, сестрица, – вежливо поклонилась Мараджил.
– И впрямь знаю, сестрица, да благословит тебя Всевышний за рассказ и предостережение… – Зубейда хмурилась все сильнее и сильнее.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь перезвоном браслетов и шелестом шелка.
Вдруг Ситт-Зубейда заговорила снова:
– Завтра мой сын и твой сын встретятся. Для того вас и вызвали из Хорасана с такой поспешностью.
Мараджил настороженно молчала, прищурив глазищи.
– Дело и впрямь будет иметь касательство к нерегилю.
– Что-то ты издалека начала, о сестрица, – мягко проговорила парсиянка.
Зубейда решилась:
– Мне говорят, что ты и твой сын сговариваетесь против халифа, чтобы убить его и отнять престол. Еще говорят, что Абдаллах, сын твой, желает разбудить нерегиля, чтобы расправиться с теми, кто не пожелает ему подчиниться после гибели халифа аль-Амина.
Стало слышно, как на пристанях Тиджра перекликаются лодочники.
– Так ли это? – тихо спросила Ситт-Зубейда.
Черная радужка глаз Мараджил, казалось, не отражала дневного света.
Вдруг парсиянка улыбнулась:
О проекте
О подписке