а) Обрядовое направление в религиозной жизни русских
Вопрос о происхождении раскола старообрядчества поднят в литературе давно; решением его в прежнее время занимались очень усердно, занимаются и теперь, но к единогласному выводу еще не пришли. Многие думают, что раскол есть следствие умственного невежества наших предков, не сумевших отличить существенное в вере от несущественного и приписавших букве богослужебных книг и форме обрядов значение догматической неизменяемости. Но такое объяснение «не исчерпывает всего вопроса. Положим, известные обряды, освященные преданием, местной стариной, могли получить не подобающее им значение догматов; но ведь и авторитет церковной иерархии освящен стариной и при том, не местной, а вселенской, и его признание необходимо для спасения. Св. отцы не спасались и без него. Каким образом старообрядцы решились пожертвовать одним церковным установлением для другого, отважились спасаться без руководства законной иерархии, ими отвергнутой»? Затем, видеть в уважении к букве богослужебных книг и форме обрядов следствие одного умственного невежества также несправедливо, потому что священный текст и обряды сами по себе имеют важное значение в нашей религиозной жизни: в них выражается сущность, содержание вероучения. Последнее, как известно, слагается из свыше откровенных истин и свыше откровенных требований – догматов и заповедей; первые недоступны логическому мышлению, а вторые – естественной воле человека и могут быть усвоены только религиозным познанием или мышлением и религиозным воспитанием. Педагогическим пособием для их усвоения служат священные тексты, действия и обряды. При этом, по закону психологической ассоциации, усвояемые истины органически срастаются с выражающими их текстом, действием и обрядом, так что они чувствуются нами ближе, если сохраняются в известных словах, в одной определенной форме. Таким образом, здесь происходит то же, что в поэзии, музыке и живописи. «Забудете рисунок или музыкальное сочетание звуков, которое вызвало известное настроение – и вам не удастся воспроизвести это настроение. Какое угодно великолепное стихотворение переложите в прозу – и его обаяние исчезнет. Придумайте тексты и обряды лучше, совершеннее тех, которые воспитали в нас религиозное чувство; но они не заменят нам наших худших». В виду столь тесной связи церковных текстов и обрядов с свыше откровенными истинами и требованиями, Церковь издревле усвояла им важное значение, хотя никогда не придавала характера догматической важности и неизменяемости: выработав те или другие обряды и обычаи сообразно месту и времени, она вводила их в употребление и, когда находила нужным, то изменяла их или заменяла новыми. При этом нередко бывало и так, что новый обряд не успевал вытеснить старого и существовал наряду с ним, и таким образом получалось два различных обряда, или же две формы одного и того же обряда. Между тем наши предки, приняв все церковные обряды и чины в готовом виде, были убеждены, что эти чины и обряды ведут свое начало от самого Христа и апостолов, которые установили их в одной, строго определенной форме и соединили с ней точный, всегда определенный смысл, так что если они поучительны, назидательны и спасительны для верующих, то только под условием сохранения их в своем первоначальном виде. Значит, по своему происхождению, смыслу и назначению они должны быть всегда одинаковы во всей вселенской Церкви и изменять их нельзя. Этот взгляд в силу некоторых, чисто местных условий, мало-по-малу окреп и в XV в. утвердился у нас окончательно. Условия эти следующие.
1) Во время принятия христианства наши предки, отчасти по своей неразвитости, а отчасти по привычке видеть веру в различных обрядах (жертвоприношениях, курениях, поклонении идолам и т. п.), обратили особенное внимание на внешнюю сторону его: церковное богослужение, чины, уставы и обряды церковные. Наступившее затем монгольское иго своею тяжестью невольно обращало их мысль к Богу, «развивало потребность в молитве, а чем более развивалась эта потребность, тем сильнее и внимание останавливалось на доступных, видимых сторонах религии». Главною добродетелью наших предков, особенно князей, было устроение и украшение храмов Божиих, снабжение их утварью, иконами и богослужебными книгами: это, по их понятию, «душеполезный путь, возводящий к Богу». Большим уважением пользовалась и христианская святыня. Иконы и кресты ставились в каждом доме и комнате, на площадях, больших дорогах и других открытых местах, у князей и богатых людей были особые комнаты-молельни, где все стеньг были увешаны иконами и крестами. Различные предметы, освященные в церкви, напр.: просфоры, вода, елей и т. п., с благоговением уносились домой и употреблялись там нередко, как целительные средства; богослужебным книгам придавалось значение наравне со словом Божиим. Молитва, сопровождаемая усердными поклонами, строгое соблюдение постов считались обязательными для всех и выполнялись с такою строгостью, что вызывали удивление иностранцев. Самая мирская жизнь устроилась по подобию монастырской.
2) Просветив Русь христианскою верою, греки обратили внимание на умственное просвещение русских и пытались ввести образование научное; о том же заботилось и правительство. Но русские, по своей неразвитости, не видели в таком образовании никакой пользы, а потому оно и не привилось. Все дело образования было сведено на одну грамотность и начитанность. Со времени татарского нашествия просвещение на Руси не улучшилось, а ухудшилось, потому что не стало ни книг, ни учителей. Прежние учителя-греки, испугавшись татарского погрома, бежали из России, а на западноевропейцев наши предки смотрели, как на еретиков. Приходилось ограничиваться собственными образовательными средствами; но эти средства были недостаточны. Существовавшие при некоторых церквах, монастырях и в домах частных лиц школы не были правильно организованы, и в них обучали только грамоте и богослужебной практике. Учителями в них были духовные и светские лица; последние назывались мастерами и, при обучении детей, большею частью преследовали корыстные цели. По свидетельству Стоглава, эти мастера грамоте часто сами мало умели, а силы писания совсем не разумели, и потому могли научить своих учеников немногому. Новгородский архиепископ Геннадий (1495–1511 г.) в своем послании к митр. Симону также свидетельствует: «Мужики-невежи учат ребят грамоте и только речь им портят… а отойдет (ученик) от мастера – ничего не умеет, едва только по книге бредет, о церковном же порядке понятия не имеет». Ко времени Стоглавого собора количество и этих школ значительно убавилось: почти совсем негде было учиться (Стогл. гл. 25). Не увеличилось количество школ и после Стоглавого собора, как об этом свидетельствуют иностранцы. «Во всей Московии, говорит один из них, нет школ и других способов к изучению наук, кроме того, чему можно научиться в монастырях» (Кобенцель). Но и монастырские школы в это время были в упадке. Одни священники, да и то немногие, обучали детей чтению и письму.
Дальнейшее образование происходило под руководством церковной письменности, состоявшей, большею частью, из переводных сочинений, помещенных в разного рода сборниках – законодательных, учительных, библейских и т. п. Чтение подобных сборников, конечно, несколько развивало наших предков, но лишь в одном направлении, так как самые сборники трактовали, главным образом, о том, как угодить Богу и наследовать царство небесное, при чем все дело спасения сводилось к требованиям внешней набожности. В большом употреблении были затем апокрифические произведения, но они более противодействовали, чем содействовали умственному просвещению.
При таких образовательных средствах не удивительно, что в обществе распространилось мнение, что не дело мирян «чести книги»; сами мастера (учителя) говорили: «грех простым (мирянам) чести Апостол и Евангелие» и своих любознательных учеников отговаривали от чтения, говоря, что от чтения можно сойти с ума и впасть в ересь. Равным образом вполне естественно было свести всю сущность религии на одну внешнюю набожность, которая мало по малу превратилась в мертвообрядовое направление.
В XVI в. это направление достигло крайней степени. В литературных произведениях того времени можно нередко встретить подробные правила относительно часов для молитвы, количества поклонов и молитв при чтении кафизм, качества пищи, вкушаемой в те или другие постные дни, и т. п. Внешней, механической молитве придавалось значение действительной молитвы, независимо от внутреннего расположения. Действенность молитвы нередко измеряли часами; поэтому говорили, что прийти к церковному богослужению после чтения Евангелия – тоже самое, что совсем не ходить в церковь. Многие думали, что для соблюдения поста достаточно только не вкушать мясных и рыбных блюд и т. п. Такое направление русского народа с особенною ясностью выразилось в постановлениях Стоглавого собора (Стоглаве): сугубая аллилуиа, двуперстие и небритие бороды и усов рассматриваются здесь, как догматы веры, и неприкосновенность их ограждена анафемой (гл. 31:40, 42).
б) Мнение русских книжников о православии русских и греков
Вместе с христианскою верою русские приняли от греков весь церковный чин и обряд и всю вообще церковно-обрядовую практику. Но в то время церковно-обрядовая практика у самих греков не установилась еще во всех частностях и подробностях, а продолжала развиваться и видоизменяться. Даже самый устав церковный переменился: вместо студийского, перешедшего и к нам, был введен потом иерусалимский. Отсюда естественно должны были явиться значительные перемены в церковной практике. Эти перемены, благодаря постоянным, живым сношениям с православным востоком и особенно митрополитам-грекам, переходили к нам и, сталкиваясь с нашими порядками, вызывали вопросы, недоумения и даже споры, так как при своем взгляде на значение церковных чинов и обрядов, наши предки никак не могли допустить их изменения, равным образом и того, чтобы один и тот же обряд мог существовать в различных формах. С особенною силою споры эти возгорелись, но поводу возглашения песни аллилуиа и церковных кругохождений при освящении храмов.
Спор об аллилуии был поднят во Пскове. Слыша двоякое возглашение аллилуии и думая, что православно только одно которое либо, псковичи недоумевали, который из двух способов возглашения есть истинный и православный. За решением недоумения они обратились к московскому митрополиту Фотию. Тот, имея в виду практику современных греков, в послании от 12 августа 1419 г., приказал им троить аллилуию. После этого в Пскове и псковской области утвердился единообразный обычай троения аллилуии, но в других местах на ряду с ним продолжало существовать и двоение. Поэтому спустя лет 35 снова был поднят вопрос об аллилуии. Особенно сильно интересовался им инок псковского Елеазарова монастыря ЕвфросИн. По словам его жития, за решением этого вопроса он обращался ко многим лицам, но удовлетворительного ответа не получил, и потому отправился в Константинополь: а оттуда на Афон и в другие греческие монастыри. Во всех этих местах аллилуию сугубили; патриарх константинопольский Иосиф также велел сугубить ее. Поэтому, по возвращении с востока, Евфросин ввел в своем монастыре сугубую аллилуию. Но против него восстало все псковское духовенство во главе с распопом Иовом, пользовавшимся большим уважением у псковичей. Чтобы убедить Евфросина употреблять трикратную аллилуию, решено было отправить в Елеазаров монастырь посольство, в котором были диакон Филипп и какой-то священник, «оба мудра зело философа». Посланные говорили Евфросину: «ты колеблешь церкви Божин, мутишь благодатный закон; мы издревле навыкли троить аллилуию: где тройная аллилуия, там есть совершенная Троица». Но Евфросин стоял на своем и ссылался на авторитет патр. Иосифа. Тогда псковичи отправили к нему послание, написанное Иовом. Он прочитал послание и сказал, что Иов, написавший это послание и бывший прежде столпом благочестия, стал теперь «столпом смрадным и мотыльным» и что таких людей слушать не следует. Тогда все псковичи вооружились против Евфросина и открыто называли его еретиком, а его монахов – вероотступниками. Поселяне, проходя мимо его монастыря, перестали снимать шапки. Находясь в таком положении, Евфросин послал письмо к новгородскому епископу Евфимию (1434–1408 г.), с просьбой разрешить возгоревшийся между ним и псковичами спор и запретить Иову называть его (Евфросина) еретиком. Но Евфимий не решил спора и не защитил Евфросина от его обвинителей. Тогда последний обратился к московскому митр. Ионе, но тот в ответ лишь написал псковичам увещание не допускать разногласия в церквах Божиих и в православной вере. Видя упорство Евфросина и будучи не в силах побороть его, псковичи кончили дело тем, что написали указ, чтобы троить аллилуию, потому что кто двоит ее, тот разлучает Св. Духа от Отца и Сына. После этого спор утих, но не прекратился окончательно, продолжая волновать общество и после смерти главных виновников его – Евфросина († 1481 г.) и Иова. За решением его новгородский архиепископ Геннадий (1484–1004 г.) обращался к ученому греку Дмитрию Герасимову (Толмачу), и тот (в 1491 г.) ответил, что в догматическом отношении то и другое употребление аллилуии безразлично, так как трегубая аллилуиа являет триипостасное единосущное Божество, а сугубая – выражает мысль о двух естествах во Христе. Но это разумное решение не удовлетворило наших предков, и споры продолжались.
Чтобы защитить правильность сугубой аллилуии, ревнители его прибегли даже к подделкам и вымыслам. Так, приказание митр. Фотия троить аллилуию было переделано в приказание сугубить, затем кем-то было составлено житие преп. Евфросина, псковского, в котором на преп. Евфросина были перенесены данные из истории монаха Афанасия и придуман нелепый рассказ о явлении сочинителю Божией Матери, протолковавшей «тайну сугубой аллилуии» и запретившей троить ее. В 1547 г. священник Василий поместил в этом житии новый вымысел, будто бы цареградский патр. Иосиф дал Евфросину даже письменное наставление сугубить аллилуию. Нечто подобное допускали со своей стороны и защитники трикратной аллилуии.
Споры о церковных кругохождениях
О проекте
О подписке