– Ты оказываешь мне честь, – сказал он, когда Мардоний велел ему встать. – По правде говоря, я думаю, у нас нет другого пути. В городе, который мы сожгли, ничего не осталось. Кто бы там ни жил, этой зимой они наверняка умрут с голоду. Я скажу Масистию, что мы направляемся на равнины Фессалии. Наш начальник конницы больше думает о лошадях, чем о своих людях, так что он будет доволен.
Под полуопущенными веками промелькнуло беспокойство.
Наблюдая за сменой выражения лица гостя, Мардоний вздохнул. Каждый наделенный властью человек должен решать две задачи: умиротворять тех, кто наверху, и одновременно запугивать тех, кто внизу. Подобострастный и покорный в его присутствии, Артабаз становился жестоким тираном в отношении подчиненных. В результате на всех уровнях власти присутствовал элемент обмана, поскольку каждый начальник выбирал путь, который наилучшим образом поддерживал его статус. Тем не менее ситуация требовала ясности, и Мардоний ждал вопроса, который, как он понимал, должен был неизбежно последовать.
– Наш поход на север… – осторожно начал Артабаз, – не придется ли нам проходить вблизи земли спартанцев? Я видел карту, и, согласно ей, наш маршрут пролегает восточнее, но не настолько далеко, чтобы они не решились выйти.
Мардоний знал, что Фермопилы отравили страхом всю армию, а не только тех, кто находился непосредственно в его подчинении. Никто из персов никогда прежде не видел таких воинов, как эти безумцы в красных накидках. Одно только число убитых ими внушало ужас. При мысли о встрече с тысячами таких безумцев даже самые храбрые ощущали холодок в груди.
– По словам наших союзников-греков, спартанцы построили стену и прячутся за ней. Они не выйдут из-за нее, а если выйдут, мы сокрушим их. – Мардоний махнул рукой, привлекая внимание гостя к окружающим холмам и равнинам, занятым, насколько хватало глаз, полками персидской армии. – Мир никогда еще не видел такого войска, как это. Я не боюсь тех немногих, кого Спарта может выставить на поле битвы против них.
Это было сказано с большой уверенностью. Артабаз снова опустил голову, решив наклониться и поцеловать сандалию полководца вместо произнесения каких-либо слов.
И только когда он ушел, Мардоний спросил себя, означал ли этот жест согласие или возражение.
В пролив у Саламина ворвался восточный ветер. На глубоководье экипажи триер поднимали из трюма мачты и ставили паруса. Подводя галеры ближе к берегу, гребцы налегали на весла, и длинные кили прорезали борозды в песке.
На острове толпы голодных одолевало уныние. Над Афинами все еще поднимались тонкие столбы дыма, что для большинства означало потерю всего. Возвращение домой было невозможно, потому что дом исчез вместе с той жизнью, которую эти люди вели до вторжения персов. Тем не менее они поднимались на борт, теснясь на открытых палубах и с несчастным видом ожидая, когда же их увезут.
В открытом море Фемистокл созвал стратегов, подняв черный флаг. Лучшего слова для той роли, которую они играли, он не нашел. Как и на поле битвы при Марафоне, Ксантипп и Кимон умело командовали своими соединениями. Фемистокл с гордостью подумал, что ни один из них не следовал за ним в слепом повиновении. Афинское собрание воспитало людей думающих, мыслителей, а не рабов. Каждый новый месяц совет из пятисот избранных граждан начинал с торжественной клятвы: «Предлагать в соответствии с законом все, что наилучшим образом способствует интересам народа Афин».
Две галеры подошли к третьей, канаты стянули их вместе. Ксантипп и Кимон перешли на триеру Фемистокла, который вместо поздравлений наткнулся на настороженность и подозрительность. Подавив зевок, он услышал, как хрустнула челюсть. Как же много нужно сделать!
Еще одна триера подошла ближе, и гребцы с обеих сторон подняли весла. Фемистокл не удивился, увидев Эврибиада из Спарты, и жестом пригласил его. Наварх шагнул на галеру Кимона, используя ее как мост. Он шел с изящной точностью, хотя корабли поднимались и опускались на волнах и терлись друг о друга бортами. Фемистокл отметил про себя эту четкость движений спартанцев. Как же они раздражали его!
Кимон и Ксантипп еще приветствовали военачальника, когда Фемистокл увидел других. С десяток кораблей коринфян, мегарцев, эгинцев направлялись к образовавшейся флотилии. Некоторые шли с креном, набирая по пути воду. Совещания всех союзников Фемистокл не ожидал. Он вызвал вождей Афин, но, похоже, допустил оплошность. Все, кто подтягивался сюда, сражались вместе с общим врагом. Они перевозили афинских женщин и детей и рисковали всем в эти последние дни изнеможения и боли. Фемистокл кивнул – как самому себе, так и Ксантиппу и Кимону. Да, его народом в первую очередь были афиняне, но если уж держаться правды, то все они были греками. Однако он слишком устал, чтобы принимать так много людей, быть маслом, смягчающим разногласия, и солью, придающей вкус! Он подумал, что, возможно, никогда уже не получит удовольствия от соли – так много проглотил ее за предыдущие дни. Соль не только въелась в его кожу – она покрывала палубу и обводы весел, как зимняя наледь. Всех поднимающихся на борт Фемистокл встречал приклеенной улыбкой, на каждую протянутую руку отвечал крепким пожатием.
– Я благодарю Афину и Посейдона – и всех вас, – сказал он, ведь, в конце концов, они прибыли на его корабль; он был здесь хозяином, а раз так, то пусть послушают его. – Мы хорошо сражались вместе, и те, кто был здесь, навсегда запомнят, как мы победили. Построение, тактика копья. Я должен поблагодарить Ксантиппа – человека, которого я призвал домой, потому что считал, что он нам нужен.
По лицу Ксантиппа скользнула тень недовольства, но Фемистокл оставил это без внимания и продолжил:
– Я воздаю должное коринфянам, которые дрались, как волки, и не уступили врагу. Я воздаю должное триерархам Спарты, потерявшим половину кораблей в жестоких боях и все же не дрогнувшим.
Эврибиад склонил голову, его губы шевелились в безмолвной молитве.
Фемистокл выдержал паузу. Настало время для политики, для тонкого убеждения и давления. Настоящий лидер назвал бы каждого военачальника, все флоты. Он перечислил бы все их победы и отметил заслуги каждого. Но будь он проклят, если станет делать это сейчас.
– Я послал два письма персидскому царю, – объявил Фемистокл.
Эврибиад даже моргнул – столь внезапно сменилась тема. Он тоже знал ритуалы после битвы.
Фемистокл обвел взглядом хмурые лица. Все такие серьезные!
– Первое ушло с сыном плотника. Я попросил Ксеркса послать половину его флота вокруг Саламина. Я сказал ему, что мы сдадимся, если он это сделает, и что мы не сможем защитить пролив с двух сторон. В результате он разделил свой флот. Действуя по моему указанию, он разбил его на две половины, которые мы смогли уничтожить по отдельности. Победить один большой флот мы были не в состоянии. Это решение спасло нас всех, но и тогда Афины горели, а будущее Греции висело на волоске. Прошлой ночью я отправил второе письмо, в котором сообщил, что некоторые из моих самых воинственных капитанов вознамерились вернуться к знаменитому корабельному мосту, чтобы уничтожить его. Спеша предотвратить нападение, Ксеркс ночью улизнул, прихватив с собой еще сотню кораблей! Так что, когда будете пить за нашу победу, обязательно поднимите чашу за удачу – и за афинскую хитрость. Или – почему бы и нет? – за Фемистокла!
Последнее он произнес, подняв руку, как будто сам произносил тост. Спартанский наварх моргнул, но предложенный тост повторять не стал. Зато Кимон рассмеялся и слегка откинулся назад, как будто его обдуло ветром.
– За Фемистокла! – поддержал он, и тот склонил голову в знак благодарности.
Ксантипп хмуро посмотрел на обоих и сказал:
– Я пришел сюда не для того, чтобы возносить или выслушивать хвалу. Возможно, это ускользнуло от вашего внимания, но беженцы уже поднимаются на борт наших кораблей. У нас должен быть пункт назначения! У моих экипажей не осталось ни воды, ни еды. Они отчаянно нуждаются и в том, и в другом. Я пришел сюда узнать, есть ли у кого-нибудь запасы, которыми вы могли бы поделиться, в частности пресной водой. Я пришел спросить, не знает ли кто-нибудь безопасного места, куда мы могли бы отвезти женщин и детей, прежде чем гребцы упадут в обморок. Даже если Фемистокл прав… – Он сделал паузу, чтобы свирепо взглянуть на соотечественника, который все еще стоял, вскинув бровь, как будто удивленный тем, что его прервали. – Если он прав насчет персидского царя, то их армия до сих пор в Аттике. Я предполагаю, что они ушли, когда подожгли город, но будет ли безопасно высадиться в Пирее? Мне бы не хотелось, победив в войне на море, отдать наших людей в их руки.
Ксантипп говорил тихо и серьезно. Нескольких его фраз оказалось достаточно, чтобы победное ликование сменилось угрюмой сосредоточенностью мужчин, увидевших новую цель. Хотя в словах стратега был смысл, Фемистокл поймал себя на том, что никогда еще этот человек не вызывал у него большей антипатии.
– Я пришел попрощаться, – внезапно заявил спартанец Эврибиад. – Как ты и сказал, половина из моих шестнадцати кораблей потоплена, экипажи погибли. Теперь мой долг – вернуться на Пелопоннес, сообщить эту новость и встать в дозор у побережья.
– И вызвать армию Спарты, – добавил Ксантипп.
Наварху послышалась критика в его тоне, и, возможно, он не ошибся.
– Это решать регенту и эфорам, – ответил Эврибиад. – Поосторожнее, афинянин. Мой народ уже отдал царя Леонида и половину спартанского флота. Не смей подвергать сомнению нашу клятву.
За спиной у Ксантиппа, через пролив, лежали Афины, где в небо поднимался дым. Это был уже не столб сажи и огня, который они видели всю прошлую ночь, а тонкие, почти невидимые нити. Но спартанец понимал, что не может победить, сравнивая потери или обязательства.
Вместо этого Эврибиад повернулся к Фемистоклу и сказал:
– Я говорил, что навещу тебя, когда все закончится.
– Ничего еще не закончилось, – пожал плечами Фемистокл. – Но если хочешь, я встречусь с тобой. На площадке для кулачного боя Академии на Илиссе, если, конечно, там осталось что-то, кроме пепла. Назначь день, и я приду.
К удивлению остальных стратегов, спартанец усмехнулся:
– Я просто хотел напомнить. Сейчас неподходящее время. Мое любимое оружие – меч и щит. Когда все закончится, я приду.
Фемистокл ощутил, как внутри полыхнул гнев, и усталость отступила.
– На твоем месте я бы привел с собой друзей, – ощетинился он. – Одного будет мало.
– Мне не нужны друзья…
– Что, у тебя их нет?
Спартанец побагровел, и тогда Ксантипп обратился к обоим:
– Позвольте вмешаться и напомнить, что мы еще не разобрались с нашими настоящими проблемами. Наварх Эврибиад, я бы попросил тебя одолжить нам свои корабли еще на один день, чтобы помочь перевезти женщин и детей.
– Нет, Ксантипп, – ответил спартанец, продолжая обжигать Фемистокла свирепым взглядом. – Долг зовет меня домой.
Лицо его потемнело. Он понял, что ответил слишком резко, и добавил:
– Я знаю тебя как благородного человека, Ксантипп Афинский. Мои капитаны хорошо отзываются о тебе и твоем руководстве. Прими мою благодарность.
Обращаясь исключительно к Ксантиппу, спартанец умышленно избегал упоминать Фемистокла.
– У тебя не было бы никаких капитанов, если бы не я, – сказал Фемистокл. – Может быть, тебе бы стоило преклонить колено и поблагодарить Афину.
– Хватит! – рявкнул Ксантипп, удивив их обоих прежде, чем Эврибиад успел ответить. – Если не можешь вести себя вежливо с союзниками, зачем ты позвал нас сюда? Наварх Эврибиад понимает, что поставлено на карту. Спартанцы выйдут. Аристид присоединит к ним наших гоплитов! Мы знаем врага – и мы не можем победить эту армию в одиночку, как не смогли бы победить в одиночку их флот. Сейчас не время для мелкого соперничества.
– Ты прав, Ксантипп, конечно, – сухо сказал Фемистокл. – Очень хорошо. Ступай, наварх Эврибиад. И благодарю тебя.
Титул «наварх» Фемистокл использовал как тонкое оскорбление, ведь все командование он взял на себя и отодвинул спартанца в сторону. Краска залила лицо Эврибиада до самой шеи.
– Еще одно слово, Фемистокл, – предупредил Ксантипп, – и я подам на тебя в суд перед собранием.
Он почувствовал холодный взгляд Кимона, но отступать не стал. Точно так Ксантипп добился осуждения отца Кимона, поэтому предупреждение не было пустой угрозой, и Фемистокл с изумлением повернулся к нему. Но сейчас именно Фемистокл – в силу своей опрометчивости, из-за усталости или голода – подвергал опасности их всех. Каждому предстояло пойти своим путем – отдохнуть, поесть, выпить и снова отдохнуть. Будет ли у кого-то из них такая возможность – этого Ксантипп не знал.
Фемистокл не ответил на эту угрозу, и спартанец кивнул Ксантиппу.
Эврибиад хотел поддержать человека, который смог заставить Фемистокла замолчать.
– Я подожду еще один день, Ксантипп, – сказал он. – И одолжу корабли для того дела, о котором ты говоришь. Но куда вы доставите своих людей?
Ксантипп посмотрел на Саламин. На побережье за ним находился Элевсин, где Аристид устроил лагерь афинских гоплитов. Но пока персидская армия оставалась в Греции, этот приморский город был так же уязвим, как и любое другое место Аттики. Ксантипп чувствовал, как мысли с трудом пробиваются сквозь пелену усталости.
Первым молчание нарушил коринфский стратег:
– Думаю, пока персы здесь, по-настоящему безопасного места нет нигде. Они могут напасть на любой город и разрушить его так же основательно, как Афины. Пока они не сломлены или не обращены в бегство, убежища нет и не будет.
В его словах была правда, но такая безрадостная, что снова возникла пауза.
– Ваши люди могли бы перебраться на Пелопоннес, – с неохотой заговорил Эврибиад. – Стена на перешейке защищает Коринф и Спарту. Беженцы отдохнули бы там и окрепли.
«Беженцы». При этом слове Фемистокл и Ксантипп вздрогнули. Предложение спрятаться за стеной само по себе звучало довольно скверно, но оказаться должником Спарты было еще хуже.
О проекте
О подписке