Перед тем как начать умываться, я задернул ванну плотной водонепроницаемой шторкой. Теперь мне улыбается уродливый слон с дырявыми ушами, которому пришлось повидать многое. То, от чего недурно ослепнуть.
Мама. Ванна. Шум воды.
Но на самом деле беда была более весомой и заключалась вовсе не в ванне. В свои семнадцать я был зависим. Это было невыносимо, отвратно и крайне удручало. Я ненавидел свою зависимость, как когда-то правду о своей болезни. Я не мог разобраться с зависимостью, не мог побить ее или спустить с лестницы и не знал, как с ней бороться. У меня получалось расставаться с ней на время, но всего лишь на время. Наступало серое утро, наполненное вонью окурков и запахом выпитого алкоголя, что помогал мне забыться, и зависимость снова возвращалась. Я закрывался в комнате, курил до тошноты, насиловал книги, жрал пачками снотворное, но всегда оставался зависимым. Все это было, есть и будет всегда.
Шум воды. Ванна. Яркий свет.
На сливной бачок я поставил пепельницу, рядом положил сигареты и спички, снял окровавленный бинт с костяшек, поджег его и бросил в раковину. Несколько минут я завороженно смотрел на разноцветное пламя, которое красиво и жадно пожирало кусок марли. Сейчас мне казалось, что это самое прекрасное зрелище, которое мне только доводилось наблюдать. Подкурив сигарету, я затянулся. Ванная комната, что минутой ранее казалась комнатой пыток, теперь озарилась чем-то прекрасным. Теплым и светлым. Моя подсознательная ванна наполнилась спокойствием и умиротворением. На мгновение в голове промелькнула мысль, что у меня есть шанс стать нормальным.
Но только на мгновение. На смену радости пришли жуткие воспоминания: ванна, мама, истошная мольба.
Руки затряслись. Сигарета упала на пол и обожгла ногу. Чтобы избавиться от надоедливых вспышек, я открываю кран и подставляю голову под напор ледяной воды.
Затылок немеет, но я не сдаюсь. Нельзя. Еще рано.
Мама. Ванна. Нагреватель. Крик.
Всякий раз после очередной «завязки», после долгой депрессии и ломок, я возвращаюсь в детство, в те счастливые деньки, где мать трезва и, уложив мою голову на колени, поет красивые песни. До слез грустные, но красивые. Ее холодные руки гладят меня по спине и чешут макушку. Там хорошо. Спокойно.
Но сейчас меня возвращает в другое детство. Я закрываю глаза и вижу череду уродливых картинок, которые подобно пулям дробят мой череп.
Мама. Нагреватель. Дикий крик.
От водной процедуры меня отвлекает отец. Он долбится в дверь. Дерзко. С вызовом. Он вынуждает.
Нельзя. Еще рано.
Я включаю игнор, но когда дверь обещает слететь с петель, нервно выдвигаю засов и готовлюсь избить злостного нарушителя моего покоя.
– Соскучился по гипсу?! – рычу я, когда показывается испуганная голова старика. —
Я начну с рук и переключусь на ноги, понял?
– Успокойся, – еле внятно выговаривает помятый отец и показывает на входную дверь. – К тебе пришли там. Выйди.
Что?
Отодвинув мерзкое существо, я толкаю ладонью дверь, и та полностью отворяется. Наступает тишина. Мое тело деревенеет, и только скатывающиеся по телу капли воды возвращает какую-либо чувствительность.
Какого хрена?
На пороге моей убитой квартиры стоит она. Ее взгляд перепуган, дурацкая шапка сдвинута набок, девчонка пытается улыбнуться, но выходит жалко.
Что она тут делает? Как нашла?
– Привет. Я принесла тебе список заданий, – неуверенно бормочет она. – Извини, что не предупредила, но ты не отвечал и… Какого хрена?!
Она смотрит только на меня. Ни на беспорядок, ни на пьяного отца, ни на пакет с мусором у нее под ногами, только на меня.
Что она тут делает? Чего хочет? Она что-то знает?
– Витя? – пищит девчонка. – Меня попросили передать…
Как мягко она произнесла мое имя. Совсем как мама, когда пробуждала ото сна. Совсем как мама, когда попросила нагреть ванну.
– … я подумала, что ты приболел.
Что она мямлит?
Вернувшись в реальность, я резко срываюсь с места. Влетаю в тапочки, набрасываю куртку на влажное тело, беру пищалку за шкварник и выталкиваю в подъезд.
– Что ты делаешь? – возмущается она.
Боится, но не показывает виду. Что ж, это дело легко поправимое.
Мне не составляет большого труда оттолкнут ее подальше, а потом вцепиться в куртку и приподнять над лестничным проемом.
– Перестань! Что ты творишь?!
Она что-то бормочет, но я ее не слышу. Я смотрю сквозь нее. Смотрю на лестницу. Она высокая. Интересно, она сломает себе шею? Или только ключицу? Я должен знать наверняка, пока еще не отпустил. Хочу увидеть ее полет.
– Очнись! – меня остужает слабая пощечина. – Да что с тобой такое?
Наши взгляды встречаются. Впервые, кажется. Я прерываю дыхание.
Большие ореховые глаза. Бледные губы. Вздернутый нос. Чумазая щека. Скорее всего это варенье. Она что, улыбается? Улыбается сквозь страх? Теперь я не хочу скидывать ее с лестницы. Я хочу кое-что похуже.
– Отпусти меня, придурок! – запыхавшись, брыкается она. – Я всего лишь принесла домашнее задание!
– А я сказал тебе, что болен! – кричу я, вернувшись в реальность.
Она практически плачет, но продолжает улыбаться.
– Ты не говорил! Ты ничего мне не ответил!
– А ты сама не видишь?! – вырывается у меня.
Она затыкается. Моргает. Дышит. Моргает. Смотрит.
Почему она так смотрит на меня? Почему так смотрит?
– Просто дай мне уйти, – заикается она. – Дай уйти и все.
Русые пряди прилипли к ее взволнованному лицу. В глазах пляшут испуганные мотыльки. Мне хочется ее поджечь, как ту марлю. Уверен, пламя получится восхитительным. Мне хочется спрятаться от нее, как от той ванны. Уверен, она тоже этого хочет.
– Витя, пожалуйста…
Выдохнув, медленно ставлю ее на ноги.
Шатаюсь. Дышу. Кажется, немного стыжусь. Хотя нет. Это не стыд, что-то другое.
Ухожу и демонстративно хлопаю дверью.
Что ей нужно от меня? Зачем она так смотрит?
Я ядом капаю на раны,
А боль ревниво в вечной памяти храню.
Мне легче очертить фатальные изъяны,
Чем разукрасить черноту души твоей.
Мне легче разбудить покойника,
Чем увидеть страх в твоих фарфоровых глазах.
А ведь душа навеки беспокойная,
Умыта горечью, истерзана, она в колючих швах.
Последний учебный день второй четверти. Последний урок. География.
Самостоятельная работа. За окном снег валит хлопьями, он буквально укутал деревья в белоснежные одеяния, а густой туман превратил середину дня в наступающий вечер.
Отличная вдохновляющая погода.
В классе так тихо, что слышны щелчки тока в лампах. Олег Петрович задумчиво листает каталог с женской парфюмерией – выбирает подарок жене. Одноклассники нависли над своими тетрадями, старательно делая вид, что разбираются в широтах и меридианах, но на самом деле отсчитывают секунды до конца урока, ибо совсем скоро их ждет долгожданная свобода. Я же нахожусь в своем маленьком мире, где нет места веселью, но есть ямб и хорей, душа и рифма. Здесь невероятно уютно, но резко распахнувшаяся дверь, заставляет меня вернуться в реальность.
– Можно? – равнодушно интересуется Звягин, облокотившись о дверной косяк.
Его появление становиться неприятной неожиданностью, ведь я понадеялась не лицезреть его больше. Никогда. Впрочем, удивилась не только я.
– А вы у нас…? – спрашивает географ, поправив толстые очки.
– У вас? – слабо усмехается новичок. – У меня к вам аналогичный вопрос, ведь вы не представились.
Учитель ахнул, а я еще раз убедилась в его отвратительности. Ведь ясно как день, что парень нарочно плывет против течения. Его закинуло не в тот жизненный пруд, и он не скрывает своего недовольства. Все его манеры вызывающи, а повадки – хамские. И если я смирилась со своей участью быть не такой, то он упрямится. Но ради чего? Из вредности?
Кому и что он доказывает?
После последней нашей встречи, я однозначно убедилась в нежелании этого человека контактировать с кем-либо и в его неадекватности. В нем много злобы, которая буквально переполняет его. Очевидно всему этому есть причины, но я не хочу их узнавать. Не хочу даже думать об этом и искать ему оправдание.
– Так можно или нет? – нервничает Звягин. – Неужели, так сложно ответить?
– Я прошу вас, молодой человек, не важничать, – агрессивно взбодрился географ. – Вы новенький? Почему отсутствовали?
Звягин закидывает руку на плечо, будто эти два вопроса невероятно его вымотали, и закатывает глаза.
– Слушай, до конца урока жалких двадцать минут. Разве ты хочешь, чтобы мы потратили их на бессмысленную болтовню? Думаю, нет. Просто разреши мне пройти в класс, занять свое место и сделать вид, что мне до чертиков интересен твой предмет. Как тебе такой вариант?
Олег Петрович подавился воздухом, чем напомнил мне Марию Анатольевну, которая уже получила возможность быть оскорблённой, а вот я и еще большая часть одноклассников отреагировали на это с меньшим удивлением. К таким повадкам привыкнуть сложно, но их возможно предугадать.
– Пошел вон! – орет учитель. – Чтоб я тебя здесь больше не видел, щенок!
Витя резко отталкивается от косяка.
– Так бы сразу, – вздыхает он и, перед тем как уйти, поднимает руку. – Будь здоров! – хлопает дверью и уходит.
– Я обращусь к директору! Так и знай, хам!
Из меня невольно вырывается смешок, на что оборачивается Верещагина. Она смотрит то на меня, то на мои принадлежности – с подозрением ищет причину моего веселья, но не находит его и возвращается к самостоятельной работе.
Меня не позабавил новичок, совсем нет, мой смех был скорее истерическим. Его способность вызывать у людей отвращение была феноменальной. Блестящий талант. В этом деле он даже меня переплюнул.
Но что с тобой парень? Откуда вся эта чернота?
Еще раз ловлю себя на мысли, что мне это не интересно. Больше нет.
***
Школу я покинула с невероятным облегчением. Снег не думал заканчиваться, но было довольно тепло. Я уже предвкушала аромат чая с малиновым вареньем и недельное затворничество, как вдруг меня заставили отложить свои планы.
Свернув за угол школы, я наткнулась на Светку Верещагину и еще двое парней с параллельного класса. Они подпирали ворота, до верхов заснеженного, малого футбольного пола. Мне не понравились их взгляды. Слишком озабоченно они отнеслись к моему появлению, отчего я прибавила шаг.
Нет. Мои каникулы не должны начаться с потасовки. От моей уютной комнаты меня отделяет пара километров, и я должна преодолеть этот путь не тронутой.
Я затылком почувствовала слежку, а когда Верещагина приказала мне остановиться – побежала. Адреналин вдарил в голову. Мысли смешались. Непослушные ноги несли меня вперед, не дав шанса обдумать маршрут. В конечном итоге я уткнулась в западню из ряда бесхозных гаражей, которые находились за школой.
Прекрасно.
Первой меня догнала Светка, а потом и парни подоспели. По их лицам я поняла, что унизительной лекцией мы не обойдемся. Там было что-то посерьезнее. Так странно это все – заочно чувствовать вину за то, чего не существует.
– Тебе хана, Тарасова, – злостно предупреждает Светка, снимая варежки.
Довольно многообещающее начало. Впрочем, этого и следовало ожидать.
– За что?! – возмущаюсь я. – Что не так?!
– Ты мне волосы испортила, тварь!
– Да о чем ты?!
Она демонстрирует обрезанную каштановую прядь, перепачканную тягучей субстанцией.
– Я нашла в них жвачку! Я убью тебя за это!
Меня ударяет несправедливость.
– С чего ты взяла, что это я?!
– Больше некому! Я видела, как ты хихикала на уроке!
Прежде чем что-либо сделать – хорошо подумай. Так говорят? Что ж, в моем случае карается даже улыбка. Впервые меня затошнило от собственной слабости. Из меня сделали мишень для издевательств, будто магнитом я притягиваю неприятности, но это только моя вина. Вместо того, чтобы дать отпор, я улыбаюсь. Этот мир бьет меня по лбу грязной половой тряпкой, а я улыбаюсь. Хватит.
– Я тут не причем! – продолжаю доказывать свою правоту. – Тебе просто удобно видеть во мне виновницу! Ты не хочешь даже думать о том, что это могли сделать твои любимые подружки! Но знай, что это была не я!
Верещагина кидает сумку на снег и делает внушительный шаг вперед.
– Мне плевать, что ты там говоришь, Тарасова. У тебя есть два варианта: или ты даешь мне пять тысяч на парикмахерскую, или я выдираю твои вшивые пакли. Решай. Я сегодня добрая, поэтому даю тебе возможность…
Ее монолог уходит на второй план, потому что я вижу новичка. Он проплывает за их спинами. Смотрит. Долго смотрит. Понимает, что я попала в беду, но даже пытается помочь и проходит мимо.
– …ты поняла? Что скажешь?
Я возвращаюсь к Светке. Меня душит обида. С меня хватит.
– А не пойти ли тебе нахер? – предлагаю я, на что ее глаза округляются.
Подобно дикой кошке она вонзается когтями в мое лицо. Я не чувствую боли, но не могу удержать равновесие и падаю на землю. Светка продолжает тягать меня за шарф, как упрямую корову. Я слышу как трещат швы на куртке, чувствую холодный снег на пояснице и смотрю, то на козырек гаража, то на серое небо.
– Сука поганая! Дрянь тупорылая! Сука тупая! Тупица поганая! – Верещагина не сильна в эпитетах, отчего ее оскорбления превращаются в беспрерывное гавканье. – Ну чего ты развалилась? Сопротивляйся!
На удивление Света побаивается бить меня кулаками, так как прекрасно знает последствия. Есть факты – есть наказание. Бывшая подруга слишком быстро устает вытряхивать из меня кишки и в итоге отпускает, но не для того, чтобы завершить конфликт.
Напротив, ее изворотливый ум способен только на гадости.
– Давай, Костян, как договаривались, – призывает она, и теперь я напрягаюсь.
Серое небо. Снег. Козырек. Костян.
– Давай, налей на нее! Прям на лицо!
Серое небо. Козырек… Что?!
И могла бы я предположить, что это все мне послышалось, но решила не рисковать и попробовать нарушить их мерзкие планы.
Не успеваю я встать на ноги, как меня накрывает новое потрясение.
Серое небо. Козырек. Новичок и расстёгивающаяся ширинка.
– Кто-то заказал золотой дождик? – интересуется он, и все трое поднимают головы. – Ух, как вас много! Да не переживайте вы так, всем достанется. Кто первый?
Светка с визгом отбегает в сторону, я испуганно перекатываюсь по снегу, а вот парни, боясь показаться трусами, остаются на месте.
– Да пошел ты! – плюется Костян.
– Не хотите? – разочарованно вздыхает Звягин и застегивает молнию. – Что ж, зря. Это одна из самых дорогостоящих процедур в китайской медицине. На вашем месте я бы хорошо подумал, прежде чем отказываться.
– Хорош трепаться, клоун! – рычит второй. – Спускайся! Или ссышь?
– Больше нет, как видишь, – смеется Звягин и пропадает из видимости.
Я и Света потерянно смотрим на друг друга.
– Твоему хахалю не жить, – сквозь зубы произносит она. – Он только что себе приговор подписал.
Хахалю? Откуда такие глупые домыслы?
– Ку-ку, мальчики!
В этот момент в голову Костяна летит обрубок кирпича. Он падает на сугроб и кричит матом. Держится за лоб. Между его пальцев просачивается кровь.
– Ты что творишь, придурок?!
– Не ругайся, пупсик, – беспечно просит Витя и берет кирпич побольше того. – У меня для тебя тоже есть подарок. Я вот только думаю, куда его подарить? В ногу? В голову?
Или куда поинтереснее?
Светка прикрывает рот рукой. А я все думаю – в ногу или голову?
– Пойдемте отсюда! Он псих! – скулит Костян, и все трое уносят ноги.
Я нахожусь в полном замешательстве. Смотрю на спины убегающих истязателей, а потом на Звягина. Он невозмутим. Стоит на краю крыши, словно захватил целое государство. Стоит. Стоит. Смотрит. Молчит. И если во взгляде бывает магия, то тут ее, очевидно, нет. Ничего. Только пустота. Он не из нашего мира, определенно.
Наши гляделки заканчиваются. Витя спрыгивает с гаража и уходит. Я поднимаю шапку и теперь смотрю в спину новичка.
И если это не помощь, тогда что?
– Стой!
Не знаю, что мной овладело, но я мчусь вслед за ним.
– Да стой же ты!
Звягин останавливается и смотрит с высока.
– Даже не смей думать, что теперь можешь разговаривать со мной, – пренебрежительно проговаривает он. – Мне противны такие, как ты. Ты только глянь на себя. Смотреть жалко. Тебе нравится все это? Зачем позволяешь? Если тебя бьют – отвечай.
Не можешь ответить – кричи. Делай хоть что-нибудь.
О проекте
О подписке