Научно доказано, что любой младенец нескольких месяцев от роду способен безошибочно почувствовать тот самый критический момент среди ночи, когда родителям удалось наконец задремать. Тогда он поднимает рев, чтобы взрослые ни в коем случае не продрыхли дольше тридцати минут кряду.
В ту ночь, впрочем, почти как всегда, малыш Хулиан пробудился около трех, о чем не замедлил оповестить во всю силу легких. Я открыл глаза и повернулся. Рядом со мной лежала Беа, и ее кожа светилась в полумраке. Медленно просыпаясь, жена потянулась плавным движением, позволявшим угадать контуры стройного тела под простыней, и что-то неразборчиво пробормотала. Я подавил естественное желание поцеловать любимую в шею и стянуть с нее бронированную ночную рубашку до пят, которую тесть подарил ей на день рождения, без сомнения, не без умысла. Никакими ухищрениями я не сумел добиться, чтобы этот аксессуар затерялся в грязном белье.
– Я уже встаю, – прошептал я, целуя жену в лоб.
В ответ Беа повернулась ко мне спиной и накрыла голову подушкой. Я замер, с наслаждением созерцая изящные изгибы спины и сладкий спуск к ягодицам, которые не могли спрятать никакие рубашки в мире. Почти два года я прожил в браке с этим загадочным созданием и все еще испытывал изумление, ощущая его тепло подле себя в момент пробуждения. Я осторожно отвернул простыню и погладил бархатистое бедро сзади. Мне в руку тотчас вонзились острые ноготки Беа.
– Не сейчас, Даниель. Ребенок плачет.
– Так и знал, что ты не спишь.
– Невозможно заснуть, когда живешь в одном доме с мужчинами, которые то плачут, то подкрадываются с тыла к несчастной женщине. Бедняжке не удается за ночь и двух часов поспать.
– Ты еще пожалеешь.
Я вскочил и бегом направился по коридору в комнату Хулиана, располагавшуюся в глубине квартиры. Вскоре после свадьбы мы обосновались в мансарде дома, где находилась наша букинистическая лавка. Преподаватель колледжа, дон Анаклето, занимавший это жилье в течение двадцати пяти лет, решил уйти на пенсию. Профессор вернулся в родную Сеговию, чтобы писать пряные стихи в тени арок акведука и осваивать науку приготовления жареного молочного поросенка.
Младенец Хулиан встретил меня пронзительным плачем на высокой частоте, угрожавшей прободением барабанных перепонок. Я взял малыша на руки и, понюхав пеленку, убедился, что на сей раз не случилось никаких неожиданностей. Далее я проделал все, что полагается делать неопытным молодым папашам в здравом уме, то есть начал бормотать чушь и приплясывать по комнате, выкидывая нелепые коленца. Погрузившись в транс, я не сразу заметил Беа, которая стояла на пороге и наблюдала за мной с неодобрением.
– Дай мне, так ты разбудишь его окончательно.
– А вот он не жалуется, – возразил я, передавая жене младенца.
Беа прижала сына к груди и, тихонько напевая, принялась нежно его укачивать. Ровно через пять секунд Хулиан перестал плакать и расплылся в восторженной улыбке, всегда появлявшейся на его мордашке при виде матери.
– Иди, – шепнула мне Беа. – Я скоро.
Итак, мне наглядно продемонстрировали, что я не способен справиться даже с грудным младенцем. Изгнанный из детской, я вернулся в спальню и вытянулся на кровати, не сомневаясь, что теперь не сомкну глаз до утра. Вскоре в дверях появилась Беа. Глубоко вздохнув, она устроилась рядом.
– Я падаю с ног.
Я обнял ее, и мы немного полежали молча.
– Я вот тут подумала… – начала Беа.
«Трепещи, Даниель», – мелькнула у меня мысль. Беа приподнялась и уселась на постели на корточках.
– Когда Хулиан немного подрастет, мама сможет сидеть с ним днем. И я решила, что тогда начну работать.
Я одобрительно кивнул.
– Где?
– В книжном магазине.
Я предусмотрительно промолчал.
– Считаю, что вам моя помощь не повредит, – добавила она. – Твоему отцу уже не по силам заниматься делами весь день. И не обижайся, но мне кажется, что я лучше общаюсь с покупателями, чем вы с Фермином. По-моему, он в последнее время просто отпугивает людей.
– Мне бы не хотелось это обсуждать.
– А что, собственно, случилось с беднягой? На днях я встретила на улице Бернарду, и она разрыдалась у меня на груди. Я отвела ее в одну из кондитерских на улице Петричол, где, налегая на сдобные булочки, она пожаловалась, что Фермин ведет себя очень и очень странно. Похоже, несколько дней назад он отказался заполнить в приходе документы для венчания. Сдается мне, что так не женятся. Он тебе ничего не говорил?
– Ничего особенного я не заметил, – солгал я. – Возможно, Бернарда слишком давит на него…
Беа молча смотрела на меня.
– Что случилось? – спросил я наконец.
– Бернарда просила никому не говорить.
– Что именно не говорить?
Беа не сводила с меня глаз.
– То, что в этом месяце у нее задержка.
– Задержка? Она что, составила график подготовки к свадьбе?
Беа посмотрела на меня как на идиота, и меня вдруг осенило.
– Бернарда беременна?
– Говори тише, ты разбудишь Хулиана.
– Так она беременна? – повторил я едва слышно.
– Возможно.
– А Фермин знает?
– Она не хочет ему пока говорить. Боится, что он пустится наутек.
– Фермин никогда бы так не поступил.
– Все мужчины так поступили бы, будь у них возможность.
Меня изумил ее железный тон. Правда, она тотчас подсластила его кроткой улыбкой, от которой растаял бы кто угодно.
– Как плохо ты нас знаешь.
Беа выпрямилась в полумраке и, без лишних слов стянув через голову рубашку, отбросила ее на край кровати. Позволив полюбоваться собой несколько мгновений, она медленно склонилась надо мной и неспешно провела языком по моим губам.
– Как же плохо я вас знаю, – прошептала она.
На следующий день стало ясно, что рекламный ход с сияющим разноцветными огнями рождественским вертепом оправдал самые смелые ожидания. Впервые за много недель отец улыбался, делая записи о продажах в бухгалтерской книге. Вскоре после открытия стали понемногу приходить покупатели: и старые клиенты, давно не заглядывавшие в магазин, и новые, посетившие нас впервые. Я предоставил отцу вести переговоры с посетителями и с удовольствием наблюдал, как он наслаждался, со знанием дела предлагая им книги, стремясь пробудить интерес к чтению и угадывая их предпочтения и вкусы. День обещал выдаться удачным, особенно на фоне последних месяцев.
– Даниель, нужно принести коллекцию иллюстрированной классики для детей. Издания «Вертисе», с голубым корешком.
– Кажется, эти книги в подвале. У тебя есть ключи?
– Беа недавно просила их у меня, чтобы снести вниз какие-то детские вещи. По-моему, она не вернула мне связку. Посмотри в ящике.
– Там ключей нет. Я сбегаю домой и поищу.
В магазин очень кстати вошел кабальеро, пожелавший приобрести путеводитель по историческим кафе Барселоны. Оставив отца заниматься с ним, я вышел через служебное помещение на лестницу. Мансарда, где обитали мы с Беа, находилась на самой верхотуре, и за обилие в ней света приходилось платить подъемами и спусками по лестнице, укреплявшими дух и ноги. По дороге я встретил Эдельмиру – вдову, жившую на четвертом этаже. Бывшая балерина Эдельмира зарабатывала на жизнь рисованием ликов Богородицы и святых. Годы, проведенные на подмостках театра «Арнау», уничтожили ее коленные суставы, и теперь ей приходилось хвататься обеими руками за перила, чтобы одолеть лестничный пролет. Но несмотря на трудности, вдова всегда улыбалась и не скупилась на комплименты.
– Как поживает твоя красавица жена, Даниель?
– Ее красота не сравнится с вашей, донья Эдельмира. Помочь вам спуститься?
Эдельмира, по обыкновению, отвергла помощь и передала поклон Фермину, который охотно расточал ей любезности и всякий раз делал неприличные предложения, когда она проходила мимо.
Открыв дверь квартиры, я почувствовал аромат духов Беа, еще витавший в воздухе, и своеобразный коктейль запахов, исходящий от детей и их attrezzo[17]. Беа вставала рано и вывозила Хулиана на прогулку в новенькой коляске «Жане», подаренной нам Фермином. Мы называли этот детский экипаж «мерседесом».
– Беа? – окликнул я жену.
Квартира была маленькой, и эхо моего возгласа вернулось раньше, чем я успел закрыть за спиной дверь. Беа уже ушла. Я встал посреди столовой и попытался воссоздать ход мыслей своей супруги, вычисляя, куда она могла деть ключи от подвала. Начал с ревизии ящиков буфета, где хранились квитанции, письма, ждавшие ответа, и мелкие деньги. От буфета я перешел к столикам, фруктовым вазам и этажеркам.
Из столовой перешел на кухню, где стояла горка, куда Беа складывала листки со всякими записями и напоминаниями себе. Судьба не была ко мне благосклонна, и в итоге я очутился в спальне перед нашей кроватью. Озираясь по сторонам, я пустил в ход все свои аналитические способности. Вещи Беа занимали семьдесят пять процентов полезного объема в шкафу, ящиках и прочих местах, предназначенных для хранения барахла. Обосновывала она подобную несправедливость тем, что гардероб мой небогат, я ношу всегда одно и то же, поэтому уголка в платяном шкафу мне вполне хватит. Система, согласно которой заполнялись ящики, оказалась за гранью моего понимания. Осматривая места, зарезервированные для личных вещей жены, я испытывал легкие уколы совести, однако ревизия не принесла успеха – обшарив всю мебель, попавшуюся на глаза, я так и не нашел ключей.
«Еще раз реконструируем события», – сказал я себе. Смутно я припоминал, как Беа недавно обронила что-то насчет коробки с летними вещами, которую вроде бы следовало снести вниз. Причем сказала она это всего пару дней назад. Если меня не подводила память, в тот момент жена была одета в серое пальто – мой подарок на первую годовщину нашей свадьбы. Я улыбнулся, гордый своими дедуктивными способностями, и открыл шкаф, чтобы поискать пальтишко среди верхней одежды супруги. Оно там и висело. Отцовские ключи, если я верно усвоил уроки Конан Дойла и его последователей, должны были покоиться в одном из карманов серого пальто. Запустив руку в правый, я обнаружил две монеты и горсть мятных леденцов, какие обычно дарят в аптеках. Я принялся за левый карман и с радостью убедился, что моя догадка оказалась верна. Пальцы нащупали связку ключей. И кое-что еще.
В кармане пальто лежал листок бумаги. Я вынул ключи и, поколебавшись, решил достать и бумажку. Отчего-то мне показалось, что это один из списков нужных покупок, которые Беа всегда составляла перед походом по магазинам, чтобы не упустить ни одной мелочи.
Изучив находку внимательнее, я увидел, что держу в руках конверт. Письмо. Письмо, отправленное на имя Беатрис Агилар неделю назад, судя по штемпелю. И послали его на адрес родителей Беа, а не нашей квартиры на улице Санта-Ана. Я перевернул конверт, и ключи от подвала выскользнули у меня из пальцев, когда я прочитал имя корреспондента: «Пабло Каскос Буэндиа».
Я сел на кровать и в растерянности уставился на конверт. Пабло Каскос Буэндиа считался женихом Беа, когда любовь вскружила нам голову. Отпрыск очень состоятельного семейства, владевшего судовыми верфями и заводами в Эль-Ферроле, этот персонаж, никогда не вызывавший у меня добрых чувств (взаимно, впрочем), в то время служил в армии в чине младшего лейтенанта. С тех пор как Беа написала ему о разрыве помолвки, он ни разу не появлялся у меня на горизонте. До настоящего момента.
Что делало свежее письмо от бывшего жениха Беа в кармане ее пальто? Конверт был вскрыт, но целую минуту щепетильность не позволяла мне вытащить письмо. Получалось, что я тайком шпионил за Беа, и, сознавая низость подобного поведения, я испытывал сильное желание вернуть письмо на место и бежать из спальни со всех ног. Правда, благочестивый порыв длился не дольше нескольких секунд. Последние проблески чувства вины и стыда бесследно исчезли прежде, чем я дочитал до конца первого абзаца:
«Дорогая Беатрис, надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо и счастлива, окунувшись в новую жизнь в Барселоне. В течение многих месяцев я не получал от тебя ответа на свои письма и порой задавался вопросом, что я натворил, почему ты отворачиваешься от меня. Я понимаю, что ты замужняя женщина, мать, и, наверное, не следовало бы мне писать тебе. Вынужден покаяться, что не могу забыть тебя, как я ни старался, хотя прошло уже немало времени. И я не стыжусь откровенно признаться, что по-прежнему люблю тебя.
В моей жизни тоже произошли перемены. Год назад я занял должность коммерческого директора крупного издательства. Я знаю, что ты любишь книги, и возможность работать с ними позволяет мне чувствовать себя ближе к тебе. Мой кабинет находится в представительстве фирмы в Мадриде, но я часто езжу в интересах дела по всей Испании.
Я неотступно думаю о тебе, о той жизни, которую мы могли бы вести, о детях, которые могли бы у нас родиться… Меня постоянно терзают сомнения, способен ли твой муж сделать тебя счастливой, не решилась ли ты выйти за него под давлением обстоятельств. Я не могу поверить, что тебя устраивает та скромная жизнь, которую он в состоянии тебе предложить. Я хорошо знаю тебя. Мы были друзьями и возлюбленными, и между нами не оставалось никаких тайн. Помнишь ли ты, как мы проводили вечера на пляже в Сан-Поле? Помнишь, какие планы мы строили, о чем мечтали вместе, в чем клялись друг другу? Ни с кем я не чувствовал себя так хорошо, как с тобой. После разрыва нашей помолвки я встречался с разными девушками и теперь твердо уверен, что ни одна из них не сравнится с тобой. Когда я целую в губы другую женщину, я думаю о твоих устах. Каждый раз, когда я глажу кожу другой женщины, то словно чувствую под пальцами твою.
О проекте
О подписке